Эта повесть была написана двадцать лет назад, но по-прежнему не потеряла своей, как принято говорить, актуальности - не люблю этих заумных словечек, но, в данном случае, без этого сова никак. Каждый из нас проходил в своё время период взросления. У кого-то он прошёл незаметно, а у кого-то не без потерь и эмоций. У многих из вас есть свои дети, которым предстоит пережить этот непростой период, когда юному созданию кажется, что он уже "взрослый". Это - время особенных открытий, ощущений, переживаний и уверенности в том, что уж теперь-то можно всё! Но, как показывает жизнь, это только горькая иллюзия, а настоящая взрослость - это что-то совсем другое.
Повесть "Рыжик" была написана с одной целью - пригласить читателей к размышлению над вечной проблемой отцов и детей, уже нынешних.
* * *
ПРОЛОГ
"Подсолнухи"
Эта необычная история случилась в одном провинциальном городке с красивым названием Подсолнухи. Городок тот на вид был самым обычным, хотя и не без претензий на место вдохновений и восторгов, в котором живут музы поэтов, художников и музыкантов, одни из которых спились, другие плюнули на мечты стать известными, с головой уйдя в быт и забросив под диван папки с рукописями никому неизвестных новых рождественских с цветаевыми, третьи ещё не родились…
Подсолнухи находились в живописном месте в самом сердце, некогда прекрасных, берёзовых и сосновых лесов, после Перестройки и тотальной вырубки деревьев, к сожалению, уже далеко не дремучих. В тех лесах местные мужики били зверя, а их жёны с ребятишками собирали ягоду с грибами и то и дело терялись, забывая время от времени аукаться.
В местной речке Белухе, названной так за свои берега из белой глины, босоногая пацанва ловила жирных сомов, а в озере со смешным названием Мордушка любители закидушек с восхода солнца и до самого заката мочили свои резиновые сапоги и лодки, таская золотистых карасиков и чмокающих сазанов.
Жители Подсолнухов, за небольшим исключением, были добрыми и общительными людьми, любившими праздники пуще неволи. Иногда, правда, и здесь случались всякие неприятности вроде пьяных дебошей, угона машинёшек и квартирных краж. Люди есть люди - все не без греха. Порою и здесь иногда были слышны выстрелы, но, по большей части, из бутылок с шампанским на свадьбах и днях рождения. Хотя, время от времени, здесь дымились от настоящего пороха стволы ружей, как это было на улице Мостовой-25, что недалеко от Лосиной Пади на окраине города, когда, изрядно подогретый спиртным, Матвей Перекуров, прозванный Соболем за седую голову, устроил во дворе своего барака выпуска 1901-го года настоящий тир.
В тот день Матвей пришёл домой чернее тучи. Руководство кирпичного завода, на котором Соболь много лет проработал гасильщиком, наконец-то уволило его за очередной, неизвестно какой по счёту, прогул, в чём, по-своему, было право с точки зрения руководства и соблюдения трудовой дисциплины. Перекуров был хроническим алкоголиком, и это было бесспорным фактом. Но он не был идейным тунеядцем, что тоже было фактом, не менее бесспорным. Это был хороший и покладистый русский мужик с «золотыми руками», к сожалению, любивший крепко выпить.
Матвей мог с закрытыми глазами собрать из старых никому ненужных запчастей или радио, или газонокосилку, одной отвёрткой наладить телевизор или реанимировать выброшенный на свалку автомобиль. Как-то раз Соболь умудрился соорудить во дворе своего барака вертолёт из бензопилы. Но, полёт не задался, поскольку лопасти чудо-машины, сделанные из длинных деревянных пластин, склеенных при помощи струбцин, не выдержали нагрузки и при запуске двигателя разлетелись ко всем чертям, побив стёкла в бараке и оборвав провода на столбе.
Так или иначе, фамилия Перекуров сыграла с её обладателем злую шутку. Руководство то и дело видело в регулярных отлучениях Перекурова с работы не «уважительную причину», а прогулы, отчего мужика с «золотыми руками» постоянно наказывали рублём. За пьянку и прогулы, ставшими с годами чем-то периодическим, Матвея постоянно лишали то премиальных, то квартальных, а тут и вовсе решили расстаться с ним от греха подальше после очередного вызова «на ковёр»; мало ли – с пьяных глазищ такой работник мог и беды в цехе наделать.
Дома с горя Соболь нажрался «в дымину». Купив на последние мятые рублишки водки, он решил повеситься в сарае на старой бельевой верёвке. И надо ж было случиться, что в тот момент Полина, жинка Соболева, в ту пору, как тот сучил в сарае верёвочку, обливаясь пьяными слезами, решила взять в сарае дюралевое корыто, чтобы пропарить на печке скатерть, неделю до того испачканную томатным соусом во время проводин сына Василия в армию. Но, то ли руки у Матвея не из того места росли, то ли потолок в сараюшке был слишком низким, то ли у Боженьки были другие планы в отношении своего загрешившегося творения, только ничего у мужика не вышло из его дурьей затеи.
Затолкав горемычную головушку в петлю, Матвей вспомнил свою Полинку, с которой прожил, без малого, двадцать пять годов. Расставаться с ней Матвею было шибко тяжко, но глядеть ей в её серые бездонные глаза после позорного увольнения, понимая, что никуда после этого он не устроится, Матвей не мог. Он хотел уйти из жизни не безработным приживалой, а мужиком, пусть и дурным.
Конечно, Матвей мог найти работу – он умел многое, но в глубине души он понимал, что страсть к водочке не даст ему долго продержаться на новой работе. На кирпичном заводе его хоть и ругали, но терпели, закрывая глаза на его куралесы, и давали работать, зная, что Матвей в трезвом состоянии был незаменимой трудовой единицей в цехе.
Васька, сын Матвея, уже неделю служил в армии, даже не догадываясь о том, что мог получить к присяге замечательный «сувенир» в виде похоронки из дома в мирное время, что было нежелательно ни для Васьки, ни для его мамки, ни для самого Матвея, который понимал это шестым чувством, но хмель в дурной башке мужика был сильнее доводов его разума.
Матвей мысленно попрощался с Полинкой и Васяткой, вытер рукавом мокрые глаза, и хорошо продышался. В это время кто-то мявкнул у него под ногой. Он глянул вниз – о его ногу, мурча, тёрся рыжий пушистый котёнок, которого месяц назад народила кошка Перекуровых Муха. В груди у Матвея что-то сдавило, да так неприятно, хоть неотложку вызывай. Он хоть и был крепко датым, но, в глубине души, сожалел о принятом наскоро решении - помирать ему всё-таки не хотелось. Страшно помирать и больно, говорят, через верёвку-то. Да и на рыбалку с соседом Коляном договаривались смотаться через пару деньков.
Но, мужик задумал – мужик сделал. Качаясь на подкашивающихся от двух выпитых бутылок водки ногах, как во поле берёзка, Матвей решился на последний шаг, оттолкнув ногой котёнка:
— Да пошёл ты!
Котёнок обиженно мявкнул, отлетев в сторону. Смешно вздыбившись, он неловко подпрыгнул и юркнул в дырку под дверью сарая.
Крепко сжав побелевшими пальцами края петли, Матвей сосредоточился. Он ни разу в жизни не вешался, поэтому его мысли судорожно метались внутри его пьяной башки, как атомы при броуновском движении: петлю под кадык или над ним, держаться за верёвку или руки за спиной держать, выдохнуть или вдохнуть в этот момент?
Ответов не было. В это время самоубивец услышал шаги за дверью сараюшки. По звуку он признал в них шаги Полинки.
— Не успею! – вспорола хмельное сознание Матвея мысль.
Как перед прыжком в крещенскую прорубь, на вдохе Матвей попытался свести счёты с никому ненужной, как казалось обладателю «золотых рук» и «лужёной глотки», жизнью. И быть бы Матвею похоронену на окраине кладбища, как и полагается всем самоубивцам, да только подвёл висельника старый ржавый гвоздь, вбитый в трухлявую перекладину на потолке. Скрипнув, железяка согнулась под весом рухнувшего на колени пьяного мужика и вырвалась из перекладины вместе с куском щепы аккурат в тот момент, когда Полинка отворила дверь сараюшки, а Матвей мешком вывалился ей под ноги с обрывком верёвки на шее…
Заорав не своим голосом, Полинка всплеснула руками и упала на свой дородный зад. Уже потерявший всякую веру в себя и свои силы, с лицом, не то посиневшим, не то побагровевшим от лёгкого удушения, Матвей, сорвав обрывок верёвки с шеи, хрипя, встал и со злостью сплюнул. С размаху саданув орущую от ужаса Полинку по уху, Матвей широкими, шатающимися шагами побежал в барак, задумав беду.
Влетев в дом, Перекуров схватил со стены патронташ и дедову «переломку», с которой каждую осень шастал по лесам, шлёпая жирных куропаток и утьё. Пнув табурет, нетрезвый стрелок выскочил на улицу.
Полинка, побежавшая вслед за мужем, увидела его уже с ружьём, выбегающего из барака во двор. Едва успев перекреститься и, воя от ужаса, она шмыгнула под лестницу, ведущую на второй этаж барака. Сидя под лестницей, Полинка, закусив халат, глухо причитала, глядя в дырку меж досок:
— Господи, спаси! Господи, пронеси! Пресвятая Богородица, не дай погибнуть… Дурак, вот же, дурак! Ведь посодют жа-а-а!
— Убью! Всех убью! – тем временем, орал на всю улицу, потерявший рассудок, Соболь.
Переломив ствол, Матвей вложил в него два патрона с картечью, быстрым движением вытер влажные мутные глаза, и от души стал палить во все стороны света, дырявя небосвод с белыми облаками, стены своего зачуханного барака, в котором прошла вся никудышная матвеева жизнь, в забор, из которого картечь щедро выбивала сухую щепу, в свою бедовую судьбинушку, вгоняя в горячий от выстрелов ствол ружья патрон за патроном.
Перепуганные соседи быстро закрыли занавески в своих квартирах и легли на пол, подмяв под себя скулящих от страха ребятишек. В этот момент в адрес Матвея Перекурова было отправлено столько матерной брани, сколько было отправлено жителями Подсолнухов в неизвестно чей адрес во время ужасного наводнения, что случилось четыре года назад, когда вышедшая из берегов река Белуха смыла двадцать теплиц сельхозкооператива «Василёк» и весь урожай на огородах почти в полусотне дворов.
Если бы не сосед Николай, каким-то макаром скрутивший Матвея, подкравшись к нему со спины, тот наверняка ухлопал бы в горячке или воющую под лестницей Полинку или какого-нибудь случайного прохожего.
А в общем, Подсолнухи были самым обычным российским городишком, где маялась, бедовала и не находила себе покоя широкая русская душа, где жила самая обычная девчонка, ради которой и была задумана эта книга.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
«Мне теперь можно всё!»
Схватив с полки серванта две сотни, лежавшие под хрустальной вазочкой, рыжая девчонка, плача, выбежала из кухни, бубня себе под нос:
— Родители, называется! Фашисты! Самые настоящие! Я всё равно пойду, всё равно! Куда хочу и с кем хочу! – гневно бормотала она сквозь слёзы, запрыгивая в новенькие итальянские туфли, которые родители подарили ей накануне.
— Думает, раз мать, значит, дочку по роже можно бить. Ничего, я ещё всем вам докажу, что,.. что…
На этом месте Рыжик споткнулась. Она ещё плохо представляла себе, что именно она будет доказывать родителям, но твёрдо знала одно – доказать нужно обязательно, иначе всё было напрасно – и скандал с матерью, и обещание прожить без родителей, и убегание из дома.
Не обращая внимания на крик матери: «Даша, вернись!» - девочка на ходу нырнула в жёлтый свитер, маленьким смерчиком пролетев по квартире и заталкивая в сумочку всё, что попадалось ей под руку. Зеркальце, помада, тушь, записная книжка, отцовская зажигалка, затемнённые очки и сотовый телефон упали на дно сумочки первыми. Туда же нырнули ключи, шариковая ручка, шоколадка, плэйер с наушниками и флэшка на три гигабайта…
— Даша, что случилось? Тебя какая муха укусила? – недоумевая, попытался спросить девочку её отец, удивлённый неожиданной переменой в поведении дочери, которая ещё минуту назад была в хорошем настроении.
— Оставь её! – крикнула из кухни мать девочки. – Она же у нас теперь взро-ослая!
Пока отец соображал, что происходит, Рыжик взяла с полки иконку Николая Чудотворца, поцеловала её и аккуратно положив её в боковой карман сумочки и выбежала на лестничную площадку, дав себе слово никогда не возвращаться домой, где теперь она уже не могла находиться. По крайней мере, сейчас. Плевать, где она будет ночевать и жить ближайшие дни. Так много было сказано, обещано…
Нет, домой никак нельзя.
Рыжик понимала, что делает что-то не так, что всё это пройдёт, но остановиться уже не могла. Сейчас этой зарёванной огненноволосой девочке было всё равно, куда она убежит, и что с ней будет дальше. В её жизни случилась настоящая трагедия, разделить которую и понять не мог никто. По крайней мере, так казалось девочке. Хотя… Наверное, это была, действительно, трагедия, чего уж там, только очень маленькая, если смотреть на неё из космоса и очень большая, если взглянуть на неё серыми глазами главной героини нашего рассказа.
В тот тёплый майский вечер, обещавший столько прекрасного, начавшийся с подарков, телефонных звонков одноклассниц и нежных родительских объятий, Даша Мельникова по прозвищу Рыжик поссорилась с матерью. Поссорилась так крепко, что та ударила любимую дочь. Да, читатель, ударила по лицу – больно, по-настоящему и от души, как бьют в фильмах, когда кажется, что от звона пощёчины лопнут оконные стекла. Девочке было не столько больно, сколько обидно.
Позже многим хотелось понять, что заставило поссориться, казалось, образцовую дочь с не менее образцовой матерью. Попробуем понять и мы.
Причина поступка матери, не уместившегося в сознании Даши, по сути, была настолько незначительной, что в другой ситуации и другому человеку она вряд ли причинила вред хоть кому-нибудь. В тот вечер мама не отпустила Дашу на дискотеку. И всё, спросите вы. Да. И всё. Вряд ли это можно назвать большой трагедией. Конечно, неприятно, обидно, но пережить можно. Если подумать, то это вовсе не трагическое событие и уж точно никакой не повод для ссоры с матерью. Как говорится, плюнуть бы и растереть: заняться чтением модного журнала или просмотром нового видика от Голдэн Бразерс, но это был совершенно особый случай. В тот день Даше Мельниковой исполнилось долгожданных шестнадцать лет.
Дорогой читатель, не спеши судить Дашу. Помнишь ли ты себя в шестнадцать лет? Пропахший запахом улиц и посиделок с друзьями и подругами во дворе до самой ночи, ты возвращался домой с распирающим ощущением взрослости, с обидой воспринимая требование родителей хотя бы принять душ перед сном. Многие именно в этом возрасте наломали кучу дров на пустом месте, фыркая на родителей по малейшему поводу, на дедушек и бабушек, о чём, став по-настоящему взрослыми, через много лет они будут очень сильно жалеть. Сильно и, иногда, слишком поздно.
Ты помнишь, какое это было неописуемое чувство полёта: наконец-то! Мне – шестнадцать лет! Теперь я, вчерашний подросток, взрослый человек! Теперь, мамы и папы, училки-точилки и все, кто так любит читать нотации, всем вам до единого – большая фига во все карманы! У меня будет настоящий паспорт, и мне уже никто не будет указывать и понукать меня, заставляя делать уроки, выносить мусор и «думать о будущем», припоминая надоевшие слова о том, что жизнь прожить – не минное поле перейти...
Помните? С этого момента всем нам хотелось вполне самостоятельно принимать самые серьёзные решения и делать то, что мог делать любой, уважающий себя взрослый человек, например, поваляться на диване, плюнув на домашнее задание в школе. Многие из нас в день своего шестнадцатилетия впервые в жизни по-настоящему напились противного спиртного, доказывая всем, и себе, в первую очередь, что это «страшно вкусно», а потом выворачивали эту «вкуснятину» вместе с обедом в ближайшем подъезде.
Это потом до нас доходило – медленно и с большими ошибками, что взрослость – это вовсе не возраст, что ответственность нужна не папе и маме, а нам самим, что крикнуть: «Я – большой и сильный», - лишь доказать обратное…
То же самое через несколько долгих часов поймёт и Даша Мельникова. Пока же она просто задыхалась от ненависти к родителям, всё-то видящих в ней ребёнка, от собственной беспомощности и от неспособности справиться с ощущением наступившей зрелости, к сожалению, пока лишь только по паспорту. Девочка просто не знала, что делать с этой свободой. Может быть, поэтому удар матери стал для Даши, выросшей в атмосфере обожания, настоящей катастрофой.
Теперь Дашу уже не интересовала ни мать, ни отец, ни вообще кто-либо. В душе девочки клокотал бушующий вулкан, в подножии которого разлилась горькая и безбрежная обида, затопившая все самые тёплые и светлые чувства к родителям.
Рыжик быстро открыла входную дверь, и выскочила на лестничную площадку. Взгляд девочки скользнул по окну на подоконнике. За стеклом виднелись тучи.
— Блин! Неужели дождь будет? – подумала девочка.
Сделав пару резких шагов вниз по ступенькам, она, вдруг, резко вернулась домой. Пулей влетев в комнату отца и сорвав со стены зонт, она выбежала на лестничную площадку, чуть не сбив с ног главу семейства. Отец только и успел крикнуть:
— Дашка, постой! Куда зонт потащила! Я кому говорю?!
Рыжик специально хлопнула дверью как можно сильнее, зная, что отец ужас как не любил этого. В классе Рыжик лучше всех бросала баскетбольный мяч, а потому оттолкнула от себя дверь, как на баскетбольной площадке – уверенно, с упором на ногу и с длинным выпадом руки. Дверь хряснула о косяк с характерным треском.
Хлопок дверью получился отменным, но настолько сильным, что на лестничной клетке отворились двери сразу двух квартир - Резниковых и Матюшиных, а сама Рыжик даже немного испугалась – не переборщила ли она.
— А! Плевать! – подумала она. – Мамаша тоже не думала, насколько сильно ударит.
От резкого порыва ветра в прихожей, ничего не понимая, заколыхалась, звеня десятками стеклянных капелек, люстра из чешского хрусталя, а отец девочки от неожиданности вздрогнул и ругнулся:
— Да, ё…!
Услышав ругань взбешённого отца, Рыжик с яростью крякнула, согнув руку:
— Йес-с!
В эту секунду она мысленно ликовала, как Давид, сваливший Голиафа.
— Как вы мне, так и я вас! Мать называется, психолог… И папаша тоже – тюфяк. Заступиться не смог. Тряпка! Ничего, пусть поищут меня, – думала Рыжик, сбегая по ступеням лестницы.
Вслед за девочкой из квартиры выбежал её отец:
— Дашка! Немедленно вернись! Дочка, ты слышишь меня! Вернись, я сказал!
Но, Рыжик не слышала отца. Через несколько секунд она была уже внизу, прыгая через две ступеньки в своих новеньких итальянских туфлях, уже обреченных на неминуемую гибель каблуков. В пустом подъезде звук её частых шагов множился и рос, превращаясь в барабанную дробь. Он сыпался вниз вместе с быстрыми, острыми каблучками, словно горох на барабан. Подъезд в это время казался бездонным, пустым колодцем, в котором стонала и маялась неуёмная, безысходная девчоночья печаль…
Выбежав на улицу и не обращая внимания на соседских старух, сидевших на лавочке рядом с подъездом, девочка встала под балкон своей квартиры. Сорвавшись на визг, от которого с веток поднялась перепуганная воробьиная стая, девочка крикнула в ставшие ей вдруг ненавистными окна:
— Я уже взрослая и мне теперь можно всё! Поняли!
Увидев удивлённых бабушек на лавочке, Рыжик рявкнула и на них:
— Чё глядите! Концерт окончен!
* * *
Был тёплый весенний вечер. В небе пылал закат, такой же огненный, какими были волосы Рыжика. Пару часов назад прошёл дождь, вымочивший афиши, бельё на верёвках и репутацию местных синоптиков, которые с утра дружно клялись в том, что осадков в городе не ожидается. Словно в отместку за обман синоптиков, во второй половине дня первый весенний ливень обрушился на Подсолнухи всей своей природной мощью. Потоки воды с шумом хлынули с неба. Несколько минут ливень тщательно мыл асфальт, стёкла домов, машин и магазинов, барабанил по крышам и падал на землю холодными водопадами, льющимися из водосточных труб. Он мчался по тротуарам и дорогам мутными потоками, в которых, как в душе Рыжика, в тот момент смешалось всё: бумажки, целлофановые обёртки, недокуренные «бычки» и троллейбусные билетики, первые муравьи и бабочки.
Дождь так вылизал и вычистил воздух, что на самых далеких холмах стали видны сосны, а свежесть стояла несколько следующих дней.
Прекратился ливень так же внезапно, как и начался, а в небе ещё долго была видна радуга, гигантским мостом вросшая в землю где-то у кромки горизонта…
Май уже вступил в свои права, готовясь сдать смену лету. Под стенами многоэтажек и по обочинам дорог зеленели кустики первой весенней травы. С каждым днём они набирали силу, протягивая к жаркому майскому солнцу тонкие сочные стебли, которые тут же становились быстрой добычей собачьих стай и птичьих ватаг, нещадно теребивших молодые побеги. На тонких берёзках уже появилась липкая от свежей пахучей смолы, нежно-зелёная листва, на которую в изобилии налипала первая мошкара. В лесах кипел синий прибой подснежников, а на лесных полянах, залитых солнечным светом, порхали первые бабочки и гудели пчелы…
Своего шестнадцатилетия девочка ждала давно - как ждут солнца после полярной ночи, как ждут дождя после долгой злой засухи, как ждут мира после затяжной войны.
Рыжик чувствовала, что с этого дня её жизнь переменится. Ей казалось, что когда в её руках появится долгожданный паспорт, к ней наконец-то станут относиться как ко взрослому человеку не только учителя, соседи и друзья, но и её собственные родители, в отношениях с которыми у Рыжика с некоторых пор началась и полярная ночь, и злая засуха, и затяжная бескровная война.
До того поворотного в судьбе девочки дня, она была для своих родителей просто дочерью и, в какой-то мере, частью их имущества, которым они вправе были распоряжаться по своему усмотрению. Как покажут события следующих нескольких часов, предчувствие не обманет Рыжика: её жизнь действительно переменится, но если бы девочка знала, какой ценой…
День, с которого началось наше повествование, был примечателен тем, что Мельниковы, наконец-то,.. собрались вместе. В последнее время это было очень редкое для этой семьи событие, но, благо, тут был подходящий повод – день рождения Даши.
Собрать Мельниковых воедино могли только Новый Год и Дни Рождения. Ну, на самый крайний случай, надоевшая до колик дача или, не дай Бог, похороны кого-нибудь из родственников. Даже такие святые для семейного круга минуты как завтрак, обед и ужин, не имели над этой семьёй своей магической силы - даже здесь всё было набегом и наскоком.
Внешне эта «ячейка общества» мало чем отличалась от сотен других семей Подсолнухов, потонувших в рутине бытовухи. Дача - работа - дом. Дом - работа - дача. Это был обычный маршрут, по которому гигантская флотилия семейных кораблей России курсировала всю жизнь, заходя за границы своего фарватера лишь в исключительных случаях.
Утро 24 мая 2007-го года ворвалось в дом Мельниковых шумом, звоном и бряканьем кухонной посуды, быстрым шлёпаньем тапочек Ирины Константиновны и Виктора Михайловича по полу. С самого раннего утра мать девочки уже гоношилась на кухне, перенеся ради такого случая лекции в институте на другой день. К вечеру все ждали бабушку с дедушкой, дядю и тетю Рыжика. С минуты на минуту должны были заскочить и её подруги.
В общем, всё шло по хорошо продуманному сценарию Ирины Константиновны – мамы Даши Мельниковой. И быть бы дню рождения самым запоминающимся в жизни её дочери, не соверши Ирина Константиновна роковую ошибку, о которой мы поговорим суть позже. Пока же настала пора поближе познакомиться с отцом Рыжика.
Виктор Михайлович Мельников был бессменным капитаном своего семейного корабля.
Это был высокий худощавый человек с рыжими колючими усами и очками в толстой, давно вышедшей из моды роговой оправе. На голове у Виктора Михайловича красовалась редкая поросль жёстких, как проволока, рыжих волос, которые их хозяин стриг под «троечку». Своими огненными волосами Рыжик была обязана именно папе.
Частенько судно нашего капитана попадало в такие жизненные шторма, а девятый вал столько раз угрожал разметать его корабль на мелкие щепки, что было непонятно, как эта семья всё-то ещё держится на плаву. Но, каждый раз Виктор Михайлович зашивал порванные паруса, латал пробоины в днище трюма, и его судно вновь бороздило волны бушующей жизни. Надо сказать, что происходило это не без помощи сиреневой «шестёрки» Виктора Михайловича, с которой по субботам он пропадал в гараже, ковыряясь в двигателе, и приходя домой с первыми петухами, полностью перепачканный солидолом.
Если же Виктору Михайловичу случалось на денек-другой задержаться дома, то он сидел в своем кабинете, зарывшись в книги и медицинские справочники…
Машина была для Виктора Михайловича, как и для большинства автовладельцев, второй женой. Когда-то он купил её на деньги, вырученные от продажи дачи, которая Мельниковым была попросту не нужна. Всю зелень они выращивали на шикарной даче родителей Ирины Константиновны…
Справедливость требует сказать, что зарабатывал отец Рыжика меньше, чем хотелось бы его супруге, но гораздо больше обычного российского трудящегося. Однако, надо отдать должное главе семейства, практически все свои деньги он тратил исключительно на нужды семьи. Благодаря усилиям Виктора Михайловича, его жена и дочь почти каждый год ездили в санаторий, а их гардеробу могли позавидовать лучшие красавицы Подсолнухов.
В доме Мельниковых была техника лучших российских и мировых производителей, касалось ли это самовыжимающей и самовысушивающей стиральной машины, музыкального центра или кондиционера фирмы «Филипс». Одним словом, Мельниковы жили неплохо.
Главным недостатком, как полагала супруга Виктора Михайловича, была его излишняя тяга к больным, чего не замечалось в отделении ни за кем из других врачей. Годном ранее глава семейства получил должность заведующего отделением кардиологии в одной из городских клиник и теперь вечно пропадал на бесконечных дежурствах. Виктор Михайлович мог двое суток просидеть со своим пациентом и не уходил домой до тех пор, пока не убеждался в том, что с больным в его отсутствии ничего плохого не приключится.
Ирина Константиновна не понимала мужа. К сожалению, супруги были очень разными людьми, смотревшими на одни и те же вещи под разными углами. Ирина Константиновна считала, что честной работы без фанатичного отношения к ней достаточно для спокойствия врачебной совести.
Виктор Михайлович, напротив, считал свою работу, с одной стороны, профессиональным долгом, а с другой - служением человечеству, оставаясь накрепко привязанным к своим пациентам клятвой Гиппократа. Поскольку эта привязанность выходила за рамки рабочего графика и обычного понимания, то многие коллеги Виктора Михайловича частенько посмеивались над своим начальником, покручивая пальцем у виска, мол, чудит Айболит - именно так называли Виктора Михайловича за спиной.
К сожалению, подтрунивая над своим начальником, его коллеги не желали, а может, просто не могли видеть в нем человека с большой душой и таким же большим, добрым сердцем, считая эту привязанность ненормальной.
У Виктора Михайловича была ещё одна черта – он был эстетом. На заначку он то и дело покупал что-то эксклюзивное, навлекая на себя корректные замечания жены, не особо приветствовавшей эстетические причуды супруга, с годами обраставшего редкими вещами, как борта старого корабля полипами. Главными экспонатами в его коллекции были чёрная шляпа с широкими полями, трубка из дуба и особая гордость Виктора Михайловича - старый зонт с кипарисовой ручкой.
У зонта была своя предыстория. Когда-то он принадлежал одному еврею-эмигранту, державшему свою небольшую лавку в Тель-Авиве в Израиле, куда Виктора Михайловича много лет назад начальство направило на стажировку в рамках международной программы по обмену опытом в качестве лучшего специалиста по кардиохирургии в клинику Тель-а-Шомер, в которой Виктор Михайлович в течение целого месяца оттачивал свое умение кроить и штопать человеческую плоть.
В Тель-а-Шомере, который переводится как «Холм стражника», находился центральный военный госпиталь Израиля и центральный призывной пункт ЦАХАЛа, откуда новобранцы начинают свой тяжёлый военный путь, часто возвращаясь домой кто на костылях, а кто в инвалидных колясках. Именно здесь требовалось всё умение врачей, всё их искусство ставить солдат на ноги после самых тяжёлых ранений. И где, как не здесь можно было повысить свой профессиональный уровень…
Тель-а-Шомер – это целый город, с большими больничными корпусами, с отелем для остающихся ночевать родственников, с кафетериями, супермаркетами и бензозаправочными станциями. Найти здесь требуемое здание незнакомому с городом человеку непросто. Поначалу Виктор Михайлович путался, но после некоторого времени стал ориентироваться в кварталах и улицах Тель-а-Шомера как у себя в кармане, находя нужный дом даже в вечернее время, когда кварталы укрывала ночь.
Это была первая в жизни нашего героя заграничная поездка, быть может, потому она и запомнилась ему так ярко. Прошло больше десяти лет, а ночами доктору Мельникову продолжали сниться высокие пальмы, растущие прямо на улицах города, шумные рынки, пестрящие разношёрстным людом, среди которого русский глаз без особого труда вылавливал «наших», с любопытством детей глазевших по сторонам, а русское ухо то и дело выуживало среди уличного шума родную речь.
Во время редких экскурсий по Тель-Авиву Виктор Михайлович каждый раз узнавал что-то новое об этом пёстром мегаполисе. Во время очередной вылазки в составе русской группы, чернявенькая симпатичная девушка-гид устало рассказывала туристам об истории города:
— Тель-Авив по праву называют «городом без перерывов», часто сравнивая его с Нью-Йорком. Жизнь в Тель-Авиве бьет ключом 24 часа в сутки. Днём здесь работает весь цвет хайтека, по ночам в барах и на дискотеках грохочет хард-рок, а по набережной бродят парочки влюблённых... Это довольно молодой город, возникший в 1909-м году. В то время евреи охотно селились в соседней Яффе. Однако жить евреям среди арабов было неудобно. Вот тогда у кого-то и возникла мысль создать собственный квартал, из которого затем вырос целый город. Главные улицы Тель-Авива бегут с юга на север, от Яффы в квартал Нордия, названный в честь Макса Нордау. Бульвар Ротшильда пересекается с авеню Алленби, Элизара Бен-Иехуды и другими…
Проезжая по улицам Тель-Авива, Виктор Михайлович не знал, куда смотреть – то ли на высотные здания, то ли на пальмы, то ли на рестораны с красочными вывесками, зовущими отведать местные деликатесы.
Пока доктор Мельников изучал городские достопримечательности, гид продолжала свой заученный наизусть рассказ:
— Господа, сейчас мы проезжаем по центру Тель-Авива. Обратите внимание – слева от нас находится гимназия Герцля. В неё, кстати, упирается торговая улица, названная его же именем. Южнее от гимназии расположены торговые кварталы Мерказ Мишари…
Когда экскурсии заканчивались, Виктор Михайлович шёл в гостиницу, уставший, но довольный, наполненный впечатлениями и воспоминаниями. Вернувшись домой после месячной стажировки, доктор ещё долго вспоминал Тель-Авив, его одноэтажные домишки и небоскрёбы, современные двадцатиэтажные башни, построенные в начале ХХ века приземистые хибарки и виллы с черепичными крышами. Наш герой ещё долго будет вспоминать чернявенькую девушку-гида, знакомившую его то с камерным театром и филармонией, то с музеями и картинными галереями.
Во снах доктор Мельников ещё долго будет бродить по главной достопримечательности Тель-Авива - рынку Кармель, пожалуй, самому крупному не только в городе, но и во всём Израиле. Протянувшись от улицы Алленби на восток, в сторону моря, Кармель сразу поразил Виктора Михайловича не только своими размерами. Его отличие от прочих было в особенном буйстве красок и характеров, привнесённых в него тысячами выходцев из бывшего СССР. Тут можно было купить всё - приправы, пряности, маринады, мясо любых сортов, рыбу, выпечку, фрукты и овощи, цветы, товары для дома и одежду, причём, всё это было в огромных количествах, и совсем недорого.
Бродя по улицам Тель-Авива, Виктор Михайлович почти на каждом шагу наталкивался на магазины со всевозможными товарами на любой вкус и по любым ценам. Глаза нашего туриста разбегались во все стороны, его так и подмывало купить то джинсы, то свитер, то игрушку для Даши, то бижутерию для супруги Ирины. Но денег у Виктора Михайловича было немного, так что, ему оставалось лишь любоваться достопримечательностями города, где почти в каждом магазине, ресторане или кафе можно было встретить продавца или официанта, говорящего по-русски. По городу то и дело курсировали комфортабельные экскурсионные автобусы с русскоязычными гидами, а в гостиницах чуть ли не все горничные были «нашими» людьми.
Как-то раз после учёбы, лучший кардиохирург далекого среднерусского города Подсолнухи выехал в Тель-Авив, чтобы побродить по рынку Кармель. Это был, в общем, самый обычный рынок, если не считать его вечношумного фона. Со всех сторон раздавались громкие крики продавцов, зазывающих к себе покупателей:
— Самые лучшие овощи!
— Самые дешёвые бананы!
— Скидки!
— Покупайте клубнику!...
Помимо еды, представленной здесь во всех красках и обличиях, местные лавочники торговали здесь всякими штуками для туристов. Тут были закладки из папируса, ремни, инкрустированные дешевыми, но красивыми поделочными камнями, значки на любой вкус. Хочешь - октябрятские и пионерские, хочешь - значок «Почётный сотрудник КГБ», «Российский спецназ» или «Воин-спортсмен». Тут же можно было купить шлем лётчика-испытателя, кокарды любых видов, первомайские флажки или знамя СССР. Обычно такие рынки полны репатриантов из СНГ. Многие из них свободно торговали генеральскими и адмиральскими мундирами, спецназовской и милицейской амуницией, эмблемами и погонами элитных воинских подразделений России.
В узких проходах рыночных рядов, потонувших в шуме зазывал, туристов и зевак, Виктор Михайлович то и дело извинялся за то, что одного толкнул плечом, другому случайно отдавил ногу. Впрочем, на извинения высокого рыжеволосого мужчины никто не обращал внимания – здесь все привыкли к такой сутолоке. Летом в Тель-Авиве каждый год такая картина. Сюда съезжаются туристы из самых разных стран. На рынке коллекционеры готовы выложить за интересующую их раритетную вещь десятки, а то и сотни долларов.
Впрочем, разбогатеть с этого ремесла довольно трудно, но жить можно. Глядя на то, как торговцы раритетами свободно отсчитывают доллары, доктор, от роду не державший в руках ничего, кроме «деревянных», невольно отводил глаза в сторону от неудобства. К сожалению, в карманах Виктора Михайловича жались друг к дружке несчастных четыреста пятьдесят шекелей. Какие тут могли быть доллары!
Виктор Михайлович бродил между торговыми рядами, заглядывал под навесы, подолгу стоял возле какой-нибудь лавки, с любопытством разглядывая работу местных мастеров. Прямо на улице загорелый стеклодув с жилистыми руками при помощи инструментов и газового баллона творил из стекла всевозможные любопытные штуки, время от времени поглядывая на высокого рыжего мужчину, наблюдавшего за его работой. Шарики, завитки и маленькие стеклянные фигурки споро ложились на металлический поднос. Быстро остывая, через считанные минуты они оказывались в руках какого-нибудь туриста из Америки, Японии или России.
Напротив стеклодува другой мастер резал узоры на доске, осыпая свой фартук и ноги белыми стружками. На импровизированной витрине из нескольких деревянных полок стояли уже готовые деревянные блюда, пепельницы, разделочные доски, подставки и карандашницы. Как говорится, выбирай, что по вкусу.
Несколько часов Виктор Михайлович блуждал между рядами, заглядывал в лавки, приценивался и примеривался то к одной вещице, то к другой, но подходящего сувенира всё никак не попадалось. Что-то было сотню раз видено, что-то не вызывало доверия, от каких-то поделок за милю несло самодельщиной, а некоторые вещицы были просто не по карману русскому доктору. В общем, шансы что-то приобрести на память о поездке таяли с каждой минутой.
Был уже вечер, когда, устав от прогулок по рынку, выпитый сорокаградусной жарой, Виктор Михайлович зашёл в одну из многочисленных лавок, держа в руках бутылку с минеральной водой: в Израиле из-за жары приходилось пить по два с половиной - три литра воды в день.
В лавке было немного прохладнее.
Это была обычная на вид лавка, какие встречаются в Израиле на каждом шагу. На полочках, приделанных к стене, стояли какие-то сувениры: стекляшки, вазочки, браслеты, статуэтки… На полу у двери расположилась большая не то кадушка, не то деревянная ваза с карликовым кипарисом. На прилавке лежали стопками разные журналы, календарики и открытки. В горячем воздухе, пропитанном восточными ароматами, звуками машинных сигнализаций, криками зазывал и музыкой, отчётливо слышалось жужжание мух, с которыми бороться было просто бесполезно.
Возможно, доктор Мельников вышел бы на улицу уже через несколько секунд, не увидь он… зонт, висевший слева на стене возле кассы рядом с настенным календарем и большой картонной звездой Давида, колыхавшейся под потолком лавки от малейшего дуновения воздуха. Длинный, как шпага, с ярко-черной тканью и красивой блестящей ручкой из кипариса, украшенной замысловатыми восточными узорами, зонт был великолепен!
Ах, эта лакированная ручка! Чьи талантливые руки делали её, уже никто не узнает, но так могли делать только на жарком Востоке. На ручку-то Виктор Михайлович и купился, решив приобрести зонт на память об Израиле. К сожалению, Виктор Михайлович ещё не знал, что зонт не продаётся - это была просто красивая приманка для покупателей…
В плетёном кресле-качалке напротив двери, к косяку которого была прибита красивая мезуза с иудейскими молитвами, сидел крупный старик еврей с большой и седой, как у Хемингуэя, окладистой бородой в белоснежной рубахе навыпуск и читал журнал. Круглые очки в тонкой оправе, висящие буквально на носу старика - большом, мясистом и ярко-красном, делали его немного смешным и похожим на Деда Мороза на пенсии.
Старик поднял большие глаза, цвета глубокой восточной ночи, взглянув на очередного посетителя поверх очков:
— Шалом! – сказал он хрипловатым и глубоким голосом.
— Шалом! – ответил Виктор Михайлович.
— Ма ата роцэ? – спросил старик, тяжело вставая из кресла.
Виктор Михайлович не был полиглотом, поэтому он не понял вопроса старика-продавца, заданного на иврите: «Что вы хотели?» - Из всех языков мира доктор Мельников знал только русский, латынь и английский и, частично, иврит в той части, которая была предписана русско-еврейским разговорником. Впрочем, даже самые обиходные фразы было довольно трудно запомнить. Поэтому в затруднительных ситуациях оставалось лишь интеллигентно-смущенно улыбаться и, либо объясняться знаками, либо говорить на английском с заметным русским акцентом.
— Excuse me... Do you speak English? – спросил Виктор Михайлович старика, который едва заметно улыбнулся.
— A little.
Наш герой свободно вздохнул, подумав про себя: «Ну, наконец-то! Маленько знаешь и хорошо, значит, договоримся». – Появилась какая-то надежда на диалог. Но тут старик неожиданно сказал:
— А может, лучше по-русски? Так проще будет. Так что вы хотели?
Несколько оторопев от неожиданного перехода продавца на русский, Виктор Михайлович указал рукой на стену:
— Я бы хотел купить у вас вон тот зонт.
Старик тут же замотал головой:
— Нет-нет-нет! Он не продаётся. Я с удовольствием предложу вам что-нибудь другое, но зонт, уж, не обижайтесь, не продам.
Виктор Михайлович понимающе кивнул:
— Ну, нет, так нет.
На улицу в такую жару доктору Мельникову идти никак не хотелось, поэтому он решил немного побыть в лавке старика. Слово за слово, и мужчины разговорились. Через минуту старик и высокий рыжий усач уже весело обсуждали последние городские новости, сидя на стареньком диванчике.
Старик был прост в общении, что делало его ещё добрее.
— Не знаю почему, но вы мне определённо нравитесь, - сказал продавец. – Думаю, нам пора познакомиться. Зовите меня дядя Мэни.
— Дядя Мэни? – неуверенно переспросил доктор.
— Да, просто дядя Мэни. Меня все здесь так зовут.
— А я Виктор, - сказал Виктор Михайлович и протянул старику руку, щедро поросшую рыжими волосами.
— Очень приятно.
Старик закашлял и с заметным трудом поднялся с дивана. Подойдя к раскрытому окну, он несколько раз сильно вдохнул.
— Что с вами? – спросил Виктор Михайлович.
— Астма. Врачи советуют побольше пить. Кстати, вы чаю хотите? – предложил своему гостю дядя Мэни.
— Не откажусь.
Продавец достал две небольших фаянсовых кружечки из шкафчика и поставил их на круглый столик перед диваном.
Потягивая ароматный восточный чай, старик смотрел на высокого усача и что-то явно вспоминал.
— Вы напомнили мне моего давнего друга из России. Я вам почему-то верю.
Виктор Михайлович смущённо улыбнулся:
— А что, иногда можете и не верить?
— Иногда могу, - строго посмотрев на доктора, сказал старик. – Тут, знаете, люди всякие попадаются, не захочешь, а будешь психологом. А вы, похоже, порядочный человек.
— Спасибо.
— Не стоит благодарностей, вы этого заслуживаете – по глазам вижу. Я ведь тоже когда-то жил в России, - неожиданно открылся старик.
Брови Виктора Михайловича на мгновение взлетели. Дядя Мэни похлопал доктора по плечу:
— Здесь много выходцев из СССР. Кстати, вы не сильно торопитесь?
— Нет.
— А хотите, я расскажу вам о своей жизни?
Виктор Михайлович молча кивнул, и старик начал свой рассказ.
— Полное моё имя Мэнахэм… Мэнахэм Цвибель. Для вас это немного непривычно, вижу по глазам. В России меня звали Михаилом Цвибелем. В Перестройку пришлось уехать. Там ведь, знаете, нас не особо любят. Впрочем, как и везде.
При этих словах дядя Мэни скользнул взглядом по своему собеседнику. Виктор Михайлович понимающе отвёл глаза.
— А здесь у меня родина, - продолжил старик, после некоторой паузы с оттенком грусти добавив: «Историческая…» - Тут спокойно, если не считать военных волнений, только вот к жаре никак не могу привыкнуть. Хотя в Тель-Авиве итак самое прохладное место, «холоднее» только в Иерусалиме.
Владелец лавки оказался милым и общительным человеком. В прошлом – инженер, он когда-то жил в СССР. Во времена Перестройки, прокатившейся по России тяжёлым катком, лишившись места в НИИ, вместе с семьей эмигрировал в Израиль в надежде на лучшую жизнь. Так понемногу и обустроился, обзаведясь собственной торговой лавкой, которую помогли «сколотить» знакомые Цвибеля.
— А как вы узнали, что я русский? – вдруг спросил Виктор Михайлович своего седого собеседника, явно заинтригованный его проницательностью.
— Всё очень просто, - ответил старик. – Когда вы говорите по-английски, у вас сильный русский акцент. Да и потом, глаза у русского человека какие-то особенные.
…За разговором незаметно пролетел час. Дядя Мэни долго рассказывал о себе, возможно потому, что Виктор Михайлович больше молчал, внимательно слушая старика-еврея, а тому вдруг захотелось выговориться этому случайному человеку, которому он почему-то поверил. Вспомнилось многое – Ленинград, родная сердцу дяди Мэни Казанская улица, по которой он часто прохаживался вечерами то в сторону Фонарного переулка, то до Гороховой улицы, размышляя над очередным чертежом, который никак не утверждал начальник планового отдела Заплечный в НИИ, где Михаил Цвибель был главным инженером.
Вспомнились белые ночи, Мойка, Нева, бьющая волнами в гранитную набережную, усеянную рыбаками, чайки, парящие над водой, горбатые мостики северной столицы и вечно моросящий ленинградский дождь по осени, Финский залив и тамошняя станция Разлив, где жили родственники Михаила Цвибеля - тетя Элеонора и дядя Яков Биксы.
Как это всё было давно…
— Дядя Мэни! - словно откуда-то из далекого далёка послышался старику, ушедшему в воспоминания, голос. Но бывший инженер продолжал сидеть в кресле, неподвижно глядя в одну точку. Виктор Михайлович потрогал лавочника за плечо:
— Дядя Мэни! Вы слышите меня?
Старик вздрогнул. От резкого толчка его очки сползли ещё ниже.
Старик встал и прошёл к открытому окну. Сделав глубокий вдох, он резко выдохнул, сильно и быстро потер крепкие руки с толстыми пальцами и вернулся к Виктору Михайловичу.
— Я, знаете, что-то задумался, Ленинград вспомнил, дом свой, работу…
Когда Виктор Михайлович собрался уходить, дядя Мэни сказал:
— Подождите, я вам кое-что на память дам. Этот подарок будет напоминанием обо мне.
Наклонившись, старик достал с нижней полки тумбочки стеклянную луковицу и протянул Виктору Михайловичу, взявшему презент с осторожностью сапера, держащего только что извлечённую из земли мину.
— Спасибо. Какой необычный подарок!
Доктор Мельников с удивлением покрутил в руках прозрачную стеклянную луковицу, пробуя её на вес.
— Тяж-ж-ёлая какая. Вы что же, луком тут ещё приторговываете?
Старик улыбнулся.
— Вы, я так полагаю, не обратили внимания на вывеску над моей лавкой.
— Да, вообще-то, не посмотрел. Как-то некогда было. Жарко у вас тут, я скорее от солнца прятался.
— Вот будете выходить, обязательно посмотрите. Там написано «Лавка Цвибеля». А знаете, что такое «цвибель»?
Заметив удивленный взгляд Виктора Михайловича, старик продолжил:
— «Цвибель» - это «лук» по-еврейски, а эти стеклянные луковицы – мои визитные карточки что ли, для уважаемых посетителей. - Мне такие луковички один стеклодув местный делает. Змей ещё тот! Такие штуки вытворяет, просто загляденье. Он мне луковички делает, а я его стеклянными изделиями торгую.
— Это жилистый такой, за углом который?
— Он и есть.
Дядя Мэни улыбнулся. Как и все старики земли, он уже давно вошёл в тот возраст, когда за дорогие сердцу вещи люди начинают беспокоиться особо. Аккуратно придерживая руку Виктора Михайловича, зажавшую стеклянный подарок, дядя Мэни ласково сказал доктору:
— Убирайте луковичку подальше, а то ненароком заденете, ещё что-нибудь отколется. Впрочем, давайте я вам её в бумагу заверну, чтоб не разбилась, а то ведь до России далеко.
Протягивая доктору свой хрупкий подарок, дядя Мэни, вдруг, как-то по-отечески посмотрел на своего бывшего соотечественника, теперь уже далеко не незнакомца и улыбнулся, посмотрев сначала на доктора, потом на стену:
— Зонт, говоришь, понравился?
— Ага, - немного по-детски сказал Виктор Михайлович, и в его сердце затеплилась слабая надежда, но, как взрослый человек, он не мог настаивать, понимая, что может обидеть старика.
— Зонт, зонт, зонт… Ну, что с тобой поделаешь, мил человек.
Старик снял со стены зонт, взяв его как-то по-особенному бережно, и сказал, обращаясь к нему:
— Вот и пришёл твой час. Так мы с тобой и не погуляли…
Дядя Мэни бережно передал зонт доктору, в последнюю секунду немного задержав своё сокровище в руках.
— Знаете, Виктор, это больше, чем просто зонт. Вы берегите его.
Виктор Михайлович попытался вернуть зонт дяде Мэни:
— Не надо, дядя Мэни, не надо. Я не знал, что он вам дорог. Берите обратно! Я себе другой куплю.
Старик немного нахмурил брови и, протягивая зонт доктору, требовательно сказал:
— Берите, пока я не передумал. Это - не семейная реликвия, так что, не переживайте. Просто…
Старик неожиданно замолчал, нервно закашляв. Он отошёл к столику и выпил остаток чая. Доставая какие-то таблетки с полки, старый еврей сказал, не поворачиваясь:
— Просто, я к нему привык. Но я не могу вам отказать – вы мне очень понравились.
Дядя Мэни вернулся к доктору, взяв его под локоть:
— Хороший вы мужик, Виктор, как в Союзе бы сказали. Если бы вы жили здесь, мы бы с вами стали хорошими друзьями. А зонт… Просто пришёл его час. Хватит ему пыль собирать, пусть делом занимается.
Старик вздохнул.
— Наверное, я покажусь вам сентиментальным, но вот хочется мне продолжиться в других людях, чтобы память о себе оставить…
— Отчего же, - ответил Виктор Михайлович. – Хорошее желание. Я к своим пациентам каждый день с таким же желанием хожу. Одному укол поставишь чуть аккуратнее, другому повязку наложишь без боли – люди и довольны. Да и мне приятно – не зря живу.
Старик ещё раз посмотрел на зонт и, вдруг, засмеялся.
— Вы чего? – спросил доктор, сам невольно заулыбавшись.
— Знаете, а я в молодости был ужасный жмот.
— Да ну! – удивился Виктор Михайлович.
— Что ты! Уж такой прижимистый был, куда только всё подевалось. Жили мы тогда небогато – всё время приходилось экономить, буквально на всём. И вот тогда бы, мил человек, я бы вам этот зонтик ни за что не отдал! Клянусь своей бородой! Ну, а теперь-то уж чего за вещи держаться. Просто висел он у меня здесь на своём гвозде много лет, и я всё под дождём с ним хотел походить.
— Так это что, – неуверенно спросил Виктор Михайлович, - на память от Питера осталось?
— Вот видите, Виктор, и вы прозорливцем стали. Как говорится, с кем поведёшься. Мне в Питер этот зонт прислали родственники из Иерусалима как раз перед отъездом в Израиль.
Старик снова засмеялся.
— Здесь дождя так и не дождёшься. Скорее ракетного. Берите-берите! А то, честное слово, назад возьму.
Виктор Михайлович бережно взял зонт.
— Ну, спасибо вам, дядя Мэни. Большое спасибо. Я буду его беречь.
— Да уж будьте любезны!
Мужчины весело засмеялись. Виктор Михайлович легонько хлопнул дядю Мэни по плечу:
— А вы юморист!
— А то! – ответил старик. – Если всё время грустить, можно раньше времени умереть, а мне ещё хочется увидеть правнуков.
— Увидите. Обязательно увидите!
— Вы так считаете? – спросил дядя Мэни Виктора Михайловича и в его глазах блеснули слёзы.
— Конечно! Даже не сомневайтесь. Кто же здесь будет стеклянными изделиями вашего соседа-стеклодува торговать?
Смех снова заполнил лавку старика.
— Благослови вас Бог, Витя. Ладно, идите.
Доктор обнял старика, немного испугавшись нахлынувшей на него сентиментальности.
Прощаясь, дядя Мэни сказал:
— Витя, вы, когда у нас будете, заходите. Мне было приятно с вами поговорить.
— Обязательно, - ответил Виктор Михайлович, который прекрасно понимал, впрочем, как и дядя Мэни, что это едва ли не единственная в жизни русского доктора заграничная поездка.
Закрывая дверь, Виктор Михайлович спросил старика:
— Который час?
— Две минуты восьмого.
— Дядя Мэни, а как это будет по-еврейски?
— По-еврейски? По-еврейски будет «шева вэ штаим», - с неизменной улыбкой ответил старик.
— Ше-ва вэ шта-им.., - задумчиво повторил Виктор Михайлович. - Ну, тогда до свидания. Всего вам хорошего.
— И вам, - сказал дядя Мэни, - провожая взглядом своего случайного собеседника, к которому за этот час он уже успел привязаться.
Выйдя из лавки, Виктор Михайлович посмотрел наверх, где над входом в лавку на торчащем из стены штыре качалась, поскрипывая на легком ветру, металлическая вывеска с надписью на иврите и изображением веселого седого старика в очках с большой, красно-оранжевой луковицей в руке.
По возвращении в Подсолнухи, доктор Мельников рассказал своему знакомому коллеге Борису, тоже еврею, о поездке и встрече с дядей Мэни.
— Витька, а ты знаешь, как Мэнахэм с иврита переводится?
— Да, как-то не задумывался особо.
— А ты вот задумайся. Это имя переводится как «утешитель».
Потом ещё не один раз Виктор Михайлович вспомнит дядюшку Мэни, который в тот момент действительно утешил его своей какой-то отеческой любовью, когда доктор был далеко от родного дома, от семьи, в одуряющей жаре.
