Москва, из которой я возвращался домой, была уже во многом не похожей на тот город, который я видел в детстве. Она превратилась в огромный, показавшийся мне абсолютно чужим, заграничный мегаполис. Яркие рекламы, дорогие машины, вечно спешащие куда-то люди, у которых невозможно узнать время. Всё неродное, незнакомое, непривычное. Вечно низкое, лежащее на самых крышах многоэтажек хмурое небо, по которому куда-то плывут отрепья сизых облаков. Как оно было непохоже на голубое, глубокое, чистое и такое родное небо Забайкалья...
Грязная, неподвижная река Москва, стала ещё более грязной и похожей на отстойник, в котором способен найти себе последнее пристанище лишь городской мусор. Скучая по природе и настоящей рыбалке, кое-кто из москвичей ещё пытался что-то ловить в этой мути, закидывая с набережной снасти.
Огромные дубы, клены и ясени были единственным украшением каменных московских джунглей, лишённых природной красоты. Кое-где алели кровавые и горькие, как полынь, гроздья рябины, покрытой тонким слоем городской пыли. Раскачиваясь на ветках, рябину клевали какие-то неизвестные мне птицы. То там, то здесь выныривали под ноги завсегдатаи московских подворотен и помоек - серые и чёрные вороны, с важным видом скакавшие по мокрому асфальту. Москва, как всегда, была равнодушна к гостям...
Утро следующего дня ничего нового не принесло. За портьерами капал зануда-дождь, поневоле заставляя меня проснуться. Я неохотно высунул взъерошенную голову из-под тёплого одеяла и посмотрел на своего соседа. Он ещё спал. Через несколько минут он проснётся и, ещё не успев до конца продрать заспанные глаза, начнет заводить часы: ж-жик, ж-жик, ж-жик. Потом он напрасно подумает, что проснулся первым, и будет долго лежать, не вставая, и я опять ему в этом не помешаю…
В запасе у меня была ещё горстка минут. Я лежал и почему-то вспоминал поезд, на котором я ехал в Москву, мелькающие за окном деревья, снег, дождь, пьяные рожи каких-то гопников. Я нырнул в воспоминания и назад – едва уловимый жужжащий звук подтвердил мои опасения: Георгий, как хорошо запрограммированный аппарат, снова не изменил своей дурацкой привычке портить уже которое утро. Конечно, не жужжанием часов. Привычкой.
Прошло несколько минут. Сосед приподнял над подушкой лохматую голову и автоматически потянулся к очкам в смешной чёрной оправе, лежавшим на стуле. Потом он неторопливо присел на кровати и опустил волосатые ноги на пол. Несколько секунд он смотрел в одну точку, медленно просыпаясь и, надев тапочки, пошлёпал в ванную, на ходу бросив:
— Макс, завтрак через десять минут.
«Спасибо, Жора», - подумал я. Выждав паузу, я, с неимоверным усилием, выдавил себя из кровати, как пасту из тюбика. С ужасом думая о потешных порциях в столовой, я всё же старался не унывать, утешая себя скорой встречей с мамой и её щедрыми поварскими утешениями, которыми она до краев заполняла напоминающие вулкан тарелки – дымящиеся и глубокие…
После завтрака, лишившего моё изнуренное лекциями тело всякой надежды на справедливость, я поплёлся на очередную утренне-литературную разборку под названием «Мастер-класс». Форум молодых писателей России оказался, в каком-то смысле, проверкой на прочность всех моих креплений…
В коридоре, в котором для нас была выделена отдельная секция, собрались почти все наши семинаристы. В соседних секциях проводили свои семинары прозаики, драматурги и сценаристы. Мимо нас на цыпочках, обхватив руками папки и стопки рукописей, то и дело шмыгали молодые литературные дарования. А мы ждали только наших руководителей – красноярцев Евгения Попова и Романа Солнцева. Что о них можно сказать? Оба обладали удивительным чувством юмора. В своем деле были настоящими спецами и профи…
Семинар шёл как обычно, до обеда, с перекурами и нервными тиками. Но в этот день все мои мысли были заняты исключительно предстоящей поездкой в Савво-Сторожевский мужской монастырь. Кое-как дождавшись положенного часа, после очередной велосипедной прогулки я пошёл на автобусную остановку.
На остановке, находившейся в трехстах метрах от пансионата, было пусто и тоскливо. Мимо с рёвом проносились легковушки, иномарки и тяжёлые грузовики, которые со свистом обдавали меня чёрным, едким дымом. Редко-редко появлялись и таяли вдалеке рейсовые автобусы с хорошо освещёнными салонами, дразня уютом и теплом.
Часы показывали без четверти четыре. Автобус до Звенигорода должен был появиться минут через тридцать. Настроение было гадким, несмотря на мой боевой настрой. Всё, абсолютно всё в этот мрачноватый, хмурый осенний день раздражало меня. Раздражали холёные старушки в беретах и аккуратных резиновых сапожках с интеллигентно-холодным говорком. Раздражали дочиста вылизанные обочины и остановки не только без похабных слов, но и вообще без каких-либо надписей. Раздражала вечная московская хмарь по осени, висящая низко-низко над землёй. Раздражали салонные дамы с амулетами и сигаретами, утопленными в длинные мундштуки, не ходившие, а плавающие по санаторию. В конце концов, раздражала сама мысль о том, что я здесь, а моё сердце совершенно в другом месте с любимыми мамой и бабушкой, с Найдой и Кисей.
Я неторопливо вышагивал по асфальту, попинывая камешки. Вдруг откуда-то вывернула «Газель» и резко затормозила возле меня. Открылась дверь и, не успев до конца разглядеть водителя, я услышал его голос:
— Садись.
— Сколько?
— Потом, садись.
— Мне до Звенигорода, пожалуйста, - пробормотал я и быстро запрыгнул в кабину, поставив на колени сумку с видеокамерой и фотоаппарат. Я совершенно не мог объяснить себе, почему меня подобрал водитель, почему именно меня и сколько это будет стоить? Но я уже не задумывался на этим – я был рад, что уже еду…
Машина, легко взяв разбег, помчалась, быстро набирая скорость. Через несколько секунд мы уже летели по трассе со скоростью 125 километров в час, с шумом обгоняя джипы. Я не люблю высокую скорость, но в моих интересах было быстро вернуться в Липки. Меня могли хватиться.
Пока «Газель» мчалась по шоссе между громадными шеренгами елей и дубов, стоявших по обочинам дороги и поросших толстым зелёным мхом, я разглядывал кабину. Всё было очень скромно и без каких-либо изысков. Вдруг я заметил иконку Святителя Николая, прикрёпленную к стеклу. Увидев икону, я почувствовал какую-то непонятную надежду, уверенность, что всё будет хорошо и моё путешествие, в конце концов, закончится благополучно.
Между тем, мы уже подъехали к Звенигороду. Водитель притормозил у ограды часовни и сказал:
— Вот твой Звенигород.
— Сколько с меня? – спросил я, с ужасом думая о возможной цене. В кармане лежала последняя пятисотенная. Где её можно было разменять, я представлял слабо.
— Не надо ничего. Иди.
Я с недоверием посмотрел на водителя.
— Иди, говорю. Монастырь спрашивал? Он дальше.
Дверь захлопнулась, и «Газель» так же быстро исчезла из виду, как и появилась, а я остался один посреди улицы. Узнав у каких-то потрёпанных мужиков, где находится обитель игумена Саввы, я достал видеокамеру, расчехлил «Зенит» и быстрым шагом пошёл вдоль трассы.
Звенигород оказался очень красивым и уютным городком. Дорога юлила и петляла, как заяц, уходящий от погони. Сначала она бежала круто вниз с горки и направо, а потом чуть вверх и налево. Я шёл и, успевая глазеть по сторонам, снимал на камеру всё, что попадало в поле зрения её объектива.
Вот у самой дороги бар с милой вывеской «У двух кошек». Чуть дальше - православный крест у обочины. На дереве венок. Кто-то здесь погиб. Слева река Москва – широкая, безжизненная водная равнина.
Минуя колоссальных размеров аллею с исполинскими огненными клёнами, я, вдруг, услышал далёкий, призывный звук колоколов. «Ну, вот и всё, - ещё немного и буду на месте», - подумал я, прибавив шагу, и на сердце сразу стало легче…
Савво-Сторожевский мужской монастырь оказался расположен на склоне огромного холма. Золотые купола соборов были видны издалека. Вокруг монастыря высились громадные рощи дубов и клёнов, создававшие особое настроение у всякого, кто подходил к святой обители. Дорога, тонкой лентой бегущая мимо крепостных стен к монастырским воротам, казалась бесконечной. А тут ещё дождь, делавший глинистую дорожку невероятно скользкой. С горем пополам, держась то за крепостную стену, то за случайные кустики травы, я взобрался на холм и подошёл к воротам монастыря, перед которыми стояли несколько дорогих машин.
Успокоившись, я осенил себя крестным знамением, и вошёл в монастырскую ограду.
Возле ворот меня встретил молодой худой ослушник в очках и чёрной рясе. Не зная, куда идти дальше, я решил спросить его:
— Добрый вечер. Вы не подскажете, как мне пройти в собор на службу?
— Вот по этой дорожке. Видите, купол? Вот туда и идите.
Сняв на видео равнодушную ко мне кошку, сидевшую возле сторожки и внутренний вид обители, я прошёл по вымощенным гладкими каменными плитками дорожкам к Успенскому Собору. Я миновал сначала небольшую часовенку, на крыше которой рабочие громко приколачивали черепицу к белым стропилам, потом - высокую колокольню с большими старинными часами на самом верху и, наконец, тихонько подошёл к Успенскому Собору. Над его куполами и золотыми крестами реяли чёрные вороны, оглашавшие окрестности противным карканьем. Снизу, на фоне молочно-серого неба, из которого сеял мелкий дождичек, вороны казались кучкой докучливой мошкары.
Я поднялся на высокое крыльцо с широкими ступеньками под высокой аркой. Возле дверей висело объявление о наборе детей в воскресную школу. Тихонько открыв двери, я вошёл внутрь в полумрак храма, сразу оказавшись перед большой иконой святителя Николая. Я тут же вспомнил об иконке святителя, которую видел в «Газели» и подумал: «Наверное, это не простое совпадение».
Рядом с иконой у стены стоял ящик для пожертвований. Чуть дальше виднелся ещё один со свечами разной величины и цены, при этом рядом не было никого, кто бы следил за ящиками - ты оказывался один на один со своей собственной совестью. Поневоле хотелось бросить больше, чем было нужно...
Из притвора я тихо прошёл сквозь арку в собор. Обманув мои ожидания, внутри он оказался гораздо меньше, чем казался снаружи. От дверей до алтаря вела каменная дорожка, выложенная цветной плиткой. Сразу возле арки по левую и правую стороны от дорожки стояли две высокие четырёхугольные колонны с древними росписями-иконами. На одной из икон я с трудом прочёл почти стёршуюся от времени и едва различимую надпись: «Святая Анастасия». Приложившись к иконе, я прошёл к амвону.
Остановившись у стены справа от входа в собор, я, уже не спеша, огляделся. Постепенно глаза стали привыкать к полумраку, и теперь можно было разглядеть всех, кто стоял на службе. Прихожан оказалось мало. Это были, в основном, женщины среднего возраста и ещё послушники. У окна несколько монахов читали часослов. Их лица, освещённые светом свечей и обрамлённые чёрными, окладистыми бородами, были спокойны и красивы. Возле иконостаса я заметил раку с мощами, над которой висело несколько горящих разноцветных лампад. Это и были мощи преподобного Саввы - игумена Сторожевской обители.
Я подошёл к раке и встал на колени. Ничего подобного до того я ещё никогда не чувствовал. От раки шла некая удивительно-лёгкая, успокаивающая сила. Это, действительно, была благодать и полное умиротворение. В то самое мгновение я отчётливо понял, почувствовал присутствие рядом с собой Бога и духа преподобного Саввы. Говорить об этом сложно – это нужно ощутить.
Сделав три земных поклона, я подошёл к раке, и осторожно приложился, чувствуя сильное волнение. Удивительно, но страха не было. Была уверенность в том, что святой слышит меня и ему ведомы все тайники моей души. Объяснить это очень трудно, если вообще возможно. Это нужно только почувствовать. В этот момент я, как никогда, был открыт и честен перед Богом. Хотя по-прежнему был невнимателен к Богослужению: слишком уж был поглощен увиденным. Прямо передо мной и надо мной возвышался огромный иконостас, в котором я насчитал шестьдесят икон. Было удивительное ощущение благодати.
И хотя молящихся было всего около двадцати человек, чувство было такое, что вместе с нами молилась вся земля. А как пели монахи! Я не буду даже пытаться передать, насколько удивительным было их пение. Действительно, ангельское. Прямо над головой был высоченный купол-сфера. Звук буквально стекал вниз по стенам. Такое услышать и ощутить можно только в старинных соборах.
Интересной оказалась подставка для служебных книг на клиросе в стиле Кижей и пирамидальный купол с полями. Колонночки, стены. Такая вот небольшая кафедра на вращающейся основе. На полях купола лежали богослужебные книги, разложенные по всей окружности. Когда нужно, купол вращают и необходимая монахам книга подплывает к ним. А сверху купола – маковка, из-под которой на книги настилом падает свет.
Возле певчих, у стен, я заметил скамейки. Такие же скамейки стояли у стены и возле раки.
Пока я стоял у амвона, моё внимание привлёк пожилой не то монах, не то послушник, выглянувший из северных дверей собора. В очках, рясе, подряснике и душегрейке, идущий тихой, мягкой походкой, он казался почти незаметным в полумраке собора. Лишь огоньки свеч яркими звёздочками отражались в стёклах его очков.
Сначала я просто не обратил внимания на этого человека. Пока диакон возглашал ектенью, из алтаря быстро вышёл маленького роста, сбитый, пожилой монах с большой свечой. Он быстро шёл северными дверями по ступенькам, мимо раки к диакону. И диво – казалось, он не идёт, а летит, плывет по воздуху. Края его чёрной мантии развевались, подобно крыльям птицы. Седые волосы и пышная, окладистая, белая борода делали монаха похожим на одного из древних пророков. И тут я увидел Сергея...
Мама познакомилась с ним семнадцать лет назад. Помогла московская подруга мамы - Людмила. Через какое-то время мама и Сергей стали друзьями. Однажды он прочел её стихи и полюбил её той тихой, неземной, и безумной любовью, которой обычно слабые мужчины любят сильных женщин. Тогда они ещё не знали, что их отношения были заранее обречены на гибель по очень многим причинам. Сергей был древний холостяк, москвич до мозга костей. К этому ещё можно было как-то привыкнуть. Но самое главное, это был человек, в глаза не видевший нашей настоящей, повседневной жизни и не имевший никакого представления о том, что такое жизнь в далекой провинции.
Как-то раз Сергей приехал к нам в очередной отпуск. Он приезжал к нам каждый год, иногда даже по два раза. И вот однажды мама попросила его принести дров. Сергей вышел во двор и как в воду канул. Прошло минут двадцать, но его по-прежнему не было. Не выдержав, мама выбежала во двор и увидела, как Сергей ходит по двору и что-то усердно ищет.
— А ты почему дрова-то не несешь? Я тебя уже устала ждать, - удивилась мама.
— А где они? – с недоумением и абсолютно серьёзно спросил Сергей.
— Что?
— Дрова.
— А это что перед тобой? – не выдержав, засмеялась мама, указывая на поленницу, красующуюся перед самым носом Сергея.
— Так это дрова, да? Которые в печку?..
Его неприспособленность к жизни была одной из причин, по которой мама не решалась связывать свою жизнь с этим человеком. Всю жизнь она была одиночкой, привыкшей надеяться только на саму себя. Это ведь очень непросто - взять да и начать жизнь заново. Кроме того, взаимность - слишком большая редкость. К сожалению, Сергей был лишен сильных мужских качеств, хотя за маму был готов пойти и в огонь, и в воду. В лихие девяностые он специально устроился на московский молокозавод, раз в две недели отправляя нам посылки с пастеризованным молоком, которое в то время было диким дефицитом даже в Москве. Во многом благодаря Сергею мы пережили девяностые с минимальными потерями…
А между тем, незаметно отношения мамы и Сергея зашли уже далеко за границы простой переписки. Когда он приезжал к нам, то каждый вечер они о чём-то долго говорили на кухне, а в это время бабушка обязательно укладывала меня спать, чтобы я не вмешивался в отношения взрослых.
Через несколько лет мама поняла, что они не могут быть вместе. Она не могла бросить нас с бабушкой и переехать в Москву. Здесь был круг наших знакомых, друзей, связи, здесь прошла вся наша жизнь, плохая или хорошая. В конце концов, здесь у нас тринадцать было могил, а это сильно держит.
В то же время Сергей тоже не желал переезжать в Читу. И нужно было что-то решать: рубить или срастаться. Для такой мощной и независимой натуры, как мама, последнее было бы сродни опекунству под старость лет.
К огромному сожалению, учитывая все плюсы Сергея, он был хорошей домашней собачкой, безвольным и безропотным существом, слепо выполнявшим приказы и просьбы любимой. Его ум, образование и интеллигентность сыграли с ним злую шутку – он не был научен твердости, и не смел сказать любимой «нет»? превратив любовь в слепое обожание, идолопоклонство и раболепство, когда личность любимой женщины попросту исчезает, уступая место мифу, созданному натурой, увлечённой «Алыми парусами» Грина.
Вскоре мама стала просто уставать от слепого обожания Сергея и его внимания. Понадобился холодный душ для того, чтобы он пришёл в себя: теперь было слишком очевидно: они, действительно, не могли быть вместе.
Это была огромная трагедия двух взрослых, тонких и умных людей, питавших друг ко другу большие и искренние чувства, один из которых не мог изменить себе, оставаясь нужным для матери и сына, другой же мучился от осознания собственной беспомощности без неё. Трагедия Сергея была в том, что он не смог стать любимым и единственным, хотя долгое время оставался нужным. Он спрятался от себя и от жизни за этим мифом, перед которым, однако, можно и нужно снять шляпу.
И вот он передо мной. После шестилетней разлуки. После того, как его след, казалось, полностью затерялся. Мы с мамой знали, что он ушёл в какой-то монастырь. Однажды на Пасху от него пришла поздравительная открытка из Оптиной Пустыни. Мама в это время была в реанимации. Вот и всё…
Передо мной стоял постаревший, похудевший, заметно лысеющий в сорок с небольшим человек с небрежным пучком длинных реденьких волос на затылке. Это был бесконечно родной мне человек. По-настоящему родной. Но был ли я родным ему, я уже не знал.
Я подошёл к Сергею в тот самый момент, когда он поправлял на подсвечнике свечи и лампадку:
— Здравствуй, Сергей.
Он посмотрел на меня, едва заметно кивнув, и молча отошёл к другому подсвечнику, а затем скрылся в глубине собора. Я стоял как мёртвый, первые минуты ничего не соображая, не обращая внимания на службу, весь погруженный в воспоминания, мучимый вопросом: «Почему?»
Почему он отошёл молча? Почему у него с мамой ничего не получилось? Почему и зачем мы снова встретились? Зачем понадобилось ехать за шесть тысяч километров, как бы случайно сорвавшись в поездку до Звенигорода, чтобы здесь, в полумраке собора встретить его? Может быть, он просто не узнал меня? Тогда что должно было произойти с ним и с его памятью, из которой так быстро изгладились образы дорогих ему некогда людей? Может быть, он не захотел говорить во время службы? Ну, так это не самый страшный грех – сказать пару слов давнему знакомому, которого ты когда-то называл сыном.
Что владело им в эти минуты? Я уверен в том, что это не было потерей памяти. Я видел, как он смотрел на меня через плечо диакона. Именно на меня. И это не было обычным любопытством. Он узнал меня. И в ту самую минуту он стал для меня далёким и, действительно, чужим. Не знаю, может быть, это была просто обида. И нам с ним, в сущности, и нужна-то была всего лишь одна секунда, чтобы все понять.
Теперь любые слова становились лишними, потому что у каждого из нас была своя собственная дорога. Его дорога – монастырь. Наша дорога – быть вместе.
...В тот день Церковь отмечала день апостола Фомы. Когда-то Апостол Фома сказал, что не поверит в воскресение Христа, пока не вложит своих пальцев в Его раны. Я тоже, как Фома, как и мама, до конца не верил в потерю Сергея, в его уход из нашей семьи и нашей жизни. Семнадцать лет. Семнадцать! Огромный кусок жизни...
Я и сейчас уверен в том, что не было бы особого греха просто сказать «здравствуй» своим бывшим «родным». В тот момент я увидел, что того Сергея, которого мы с мамой знали и любили, больше нет. Значит, не о чем больше жалеть, ведь теперь у него другая дорога.
Служба закончилась. Меня, как и всех остальных, помазали святым елеем. Настроение было самое радостное, светлое. Сергей больше не трогал моего сердца. Теперь он навсегда будет для меня «он» и навсегда «издалека». Я посмотрел на часы: было уже поздно. Нужно было спешить назад, в Липки, пока меня не потеряли. Я попросил послушника передать служащему иерею мою просьбу – мне очень нужно было исповедаться.
Ждать пришлось довольно долго. Служба в монастырях длинная. Наконец, из алтаря вышел служащий иерей с Евангелием и Крестом. Подойдя ко мне, он спросил:
— Вы хотели исповедаться?
— Да…
Окончена исповедь. Взяв благословение у отца Даниила, я тихо ушёл, а в голове всё звучало его наставление:
— Если не можете разрешить какого-то спора, чаще склоняйтесь на милость.
Впоследствии я часто прибегал к совету батюшки.
На улице стало прохладно и темно. Перед уходом из обители я завернул в иконную лавку. Продавец, монах Александр – худосочный, высокий очкарик, видимо, вечно куда-то спешивший – поторапливая меня с покупками, пристально разглядывал меня, а я в это время осматривал лавку.
Первое, что бросилось в глаза, это огромное количество православной литературы. Вот уж где, поистине, благодать и кладезь мудрости. Тут тебе весь опыт Церкви, начиная от творений святых отцов и заканчивая свежими публикациями диакона Андрея Кураева, которого, как я слышал, уже рукоположили в сан священнослужителя.
На стеклянных полках стояли подсвечники. Рядом – ладан, масло, освящённое на мощах игумена Саввы, чётки, лампадное масло, свечи. Кстати, большие свечи в обители необычные. Их там сворачивают прямо из сот, и как они пахнут! Одну свечу я взял специально в подарок для мамы с бабушкой. Ещё взял три журнала «Русский Дом», мёд, две коробочки ладана и лампадное масло с коробочкой свечей для домашней молитвы.
Раскланявшись со всеми, я бегом побежал на остановку. Когда я входил в Собор, было пять часов. Вышел же я в восемь. На улице было уже совсем темно и как идти обратно по тёмному кленовому лесу, я совершенно не знал. На территории обители горели яркие прожекторы, освещавшие купола Соборов и колокольню с огромными часами. Наскоро сделав съёмку, я зачехлил видеокамеру и «Зенит», подумывая о том, не потеряли ли меня в пансионате.
В запасе у меня был час. Через час в Зеленограде останавливался последний, 427-й рейсовый автобус, идущий в Москву. Если бы я не успел на него, то это была бы уже совсем другая история.
Выйдя за ворота обители, я, честно говоря, струхнул, слабо представляя, в какую сторону идти в полной темноте. В кармане тоскливо позвякивала мелочь, что хоть как-то поднимало настроение. Но я почему-то не унывал, зная, что в такой день со мной не могло случиться ничего плохого, да ещё после елеосвящения.
Я свернул направо и стал спускаться вниз по крутому скользкому склону вдоль монастырской стены. Добравшись до дороги, я увидел свет машины, тут же голоснув, но машина проехала мимо. Буквально через минуту из обители выехало другое авто, и я снова решил попытать счастья. На этот раз мне повезло.
«Девятка» мягко притормозила возле меня и дверь открылась. Я наклонился и увидел бородатого водителя, который вежливо пригласил меня:
— Садитесь.
Не помня себя от радости, я сел в мягкое, скрипучее кресло.
— За пятьдесят до Звенигорода добросите?
— Господь с вами. Не нужно ничего, - с улыбкой ответил бородач.
Это становилось уже интересным. Сначала бесплатная поездка на «Газели», теперь вот водитель «девятки» решил сделать мне приятный подарок. «Неужели в Звенигороде все водители такие добрые?» – думал я, щурясь от яркого света встречных машин.
До Звенигорода доехали очень быстро, по дороге успев обсудить все мировые проблемы. Машина остановилась и я, попрощавшись с водителем и, поблагодарив его за помощь, остался один на автобусной остановке среди пустынной улицы.
По трассе с шумом шёл всё тот же поток слепящих фарами машин. В темноте свет казался ярким, как тысяча солнц. Несмотря на позднее время, количество машин почти не уменьшилось. В основном, это были фургоны. Не в силах придумать, что делать дальше и где ловить 427-й автобус, я решился подойти к сидевшим на лавочке под навесом двум молодым женщинам, которые были явно навеселе. Выбора не было, поэтому пришлось спрашивать у них. Они курили, потягивая пивко, и с интересом поглядывали на очкарика, увешанного пакетами и сумками. Узнав, что я из Читы, они оживились, но, видя моё явное нежелание продолжать разговор, быстро потеряли ко мне интерес.
Узнав о времени прибытия экспресса, я решил отойти от остановки на некоторое расстояние. Неожиданно, оторвав меня от грустных мыслей о предстоявшем путешествии назад в Липки, ко мне подошли двое мужчин. Один, круглолицый, Олег, как я узнал чуть позже, спросил меня, когда появится экспресс. Мой ответ его явно разочаровал, как, собственно, и его друга:
— Вам куда? – спросил меня товарищ Олега. Это был длинноволосый подвыпивший худяга с торчащими в разные стороны чёрными усами, постоянно дергавший головой, поправляя сползающие на глаза длинные, жидкие волосы.
— В Липки.
— Да? А я тоже в Липки. На работу.
И хоть на улице было темно, я узнал в длинноволосом саксофониста, игравшего в баре после одиннадцати. Решив убедиться в правильности своей догадки, я спросил его:
— А вы, часом, не саксофонист?
— Часом, да.
— Я вас сразу узнал. Максим.
Я протянул музыканту руку.
— А вас как зовут?
— Виктор, - ответил длинноволосый, расплывшись в улыбке, и снова дёрнул головой, с удовольствием отхлебнув из горлышка пиво.
— Значит, нам по пути! - облегчённо вздохнул я.
…На часах было уже пятнадцать минут девятого. Надежды на прибытие экспресса с каждой минутой всё больше и больше таяли, как мороженое на солнце.
— Ну, что? – сказал Олег, - Как я понимаю, больше автобус можно не ждать. Последний должен был подойти в четыре минуты девятого. Короче, мужики, против тачки ничего не имеете?
Против «тачки» мы с Виктором не имели ничего, поэтому в знак согласия дружно кивнули головами.
Олег небрежно достал из внутреннего кармана пиджака сотовый телефон и, набрав замысловатую по количеству цифр комбинацию, закачался с носков на пятки, поскрипывая лакированными ботинками, глядя себе под ноги и ожидая ответа. Наконец, Олег ожил:
— Алло! Петя? Это Олег. Старина, ты бы не мог минут через двадцать подъехать к бару? Ну, да. К моему. Ага. Двух моих до Липок. Лады. Ну, всё. Пока. Жду.
— Вас восемьдесят устроит? – спросил нас Олег.
— Конечно!
— Ну, тогда давайте ко мне в бар. Двадцать минут посидите в тепле, кофейку или чего-нибудь другого попьёте.
В баре, действительно, оказалось тепло и уютно. Синий полумрак выхватывал из темноты круглые столики. На второй этаж вела лестница, откуда на нас внимательно уставились десятки глаз. За стойкой бармен аккуратно и быстро обслуживал посетителей.
— Садись, садись, - тихонько подбадривал меня Виктор, - ежесекундно дёргая головой – длинные неухоженные волосы не желали подчиняться и постоянно падали хозяину на его длинный острый нос.
— Всё нормально. Олег – мой лучший друг, - тихонько продолжал Виктор, пока Олег оформлял заказ, - мы с ним в Липках работали. Он у нас там барменом был. Теперь вот на витаминных добавках раскрутился. Вот это, - провёл рукой Виктор, - его собственный бар.
Виктор дёрнул башкой и снова расплылся в улыбке, уже изрядно захмелев.
— Ну, что, Максим? – внезапно прервал наш тихий разговор незаметно появившийся из полумрака бара Олег. – Виктор тебе, наверное, уже рассказал, что мы вместе в Липках работали. Моя фотография должна быть на одном из проспектиков. Но это всё мура. У меня сейчас своё дело. Я занимаюсь пищевыми добавками. Не той лажей, которую спихивают обычно, а настоящим сертифицированным товаром, у которого семь нобелевских премий.
Тут я, вдруг, почему-то улыбнулся. Скорее всего, больше от неудобства и неловкости.
— Не веришь? – заметив мою странную реакцию, спросил Олег.
— Да нет. Почему не верю? Верю, конечно. Просто и верится, и не верится, - промямлил я, стыдясь своего дурацкого поведения. Мне было немного неуютно в этом заведении. Мысли были всё больше о доме, о том, всё ли в порядке с бабушкой. И вообще, я хотел нормально поесть и поспать. К тому же, нужно было ещё прочесть рукопись Олега Мошникова перед завтрашним обсуждением…
Ну, вот и такси. Обычный «жигуль» красного цвета, разбитый и забрызганный грязью затормозил возле нас. Всю дорогу от Звенигорода до Липок мы с Виктором обсуждали проблему целлюлита, вопросы старения, облысения и способы борьбы с этими недугами.
Подъехав к воротам Липок, «жигуль» с визгом затормозил. Я достал деньги и протянул их Вите:
— Это с меня.
— Слушай, Макс! Ты же гость и я плачу! – в третий раз за день удивил меня уже саксофонист, расплывшись в улыбке. Мне положительно везло в этот день.
В пансионате все были заняты своими собственными делами. Кто-то знакомился, кто-то, наоборот, ссорился, кто-то играл на бильярде, просаживая последние гроши, кто-то плавал в шикарном бассейне с гидромассажем, а кому-то было очень хорошо рядом с фонтанчиками с разноцветной подсветкой, в кругу курильщиков под звуки фортепиано.
Обо мне никто даже и не вспомнил. «И слава Богу!» - с облегчением подумал я.
Взяв у администратора карточку от номера, я устало побрёл по пустынному коридору. Каждый шаг гулким эхом отдавался в тишине, отскакивая от стен. Большинство «богемы» в этот поздний час либо глушило пиво в номерах, либо дёргалось на дискотеке, либо храпело среди стопок рукописей.
В номере я как-то сразу отошёл от дороги и впечатлений и согрелся. Но кислотная тоска всё так же жгла сердце. Жутко хотелось домой. Постоянно и всё сильнее. Чтобы заглушить тоску по дому и родным, я включил телевизор, под звуки которого я незаметно усну…
Закончив письмо с описанием своих московских приключений, я посмотрел на часы, показывавшие десять. Это было самое большое письмо, которое когда-либо выходило из-под моей руки. Удивительно, но я даже не заметил, как в соседнем купе поселились шумные цыгане. Голова была тяжёлой, но на сердце было невыразимо легко. Словно, действительно, дома побывал…
Обложка повести "Дорога домой"
Максим Стефанович. Из повести "Дорога домой" (Чита, 2012-й г.)
Фото автора.
