"Война - наша мать"

Николай Мельников. Поэма "Русский крест"

Я – русский!
Это радостно и одновременно горестно.
Радостно от приобщенности к русской земле и к русскому небу.
Горестно, что всю сознательную мою жизнь, я ищу русского логоса, жду русского Бога.
Вот, Этот, первый и последний, источник моей печали, потому что Его – «все еще нет». Он – вечно являющийся, не может явиться полностью, до конца, до остатка, во всей своей славе, так, что бы исполнилось: «Истина воссияет от земли и Правда преклонится с небес»
Но почему Он не приходит? Почему Он медлит? Ведь Он же знает, что мы страдаем без Него?
Ответы умников - «сами виноваты», меня не устраивают. Это дежурные заготовки циников, стремящихся «угодить» Ему. Лицемеры. Им мало тех, кто вот уже две тысячи лет любит и ждет Его, им мало человеческих слез и горя. Когда уже вы, гады, напьетесь слез и крови, что бы подобно клопам, насытившись, отпасть с переполненным кровью брюхом и с кровавой отрыжкой процедить – ну, вот, теперь можно, приходи мой бог!
… Но почему Он, все-таки, не приходит?
Почему вот уже две тысячи лет война?
Что это за странная правда от Гераклита: «вражда есть отец вещей»?
Значит ли тогда, что война – «наша мать»?
Недвусмысленно подтверждает это сам Спаситель: «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение».
Неужели клопы правы в том, что мало крови и тогда – война?
И Гераклит, и Спаситель, и клопы – все говорят о войне.
Только мы русские – спим, и во сне ждем Бога. Пора проснуться. К спящему – Бог не приходит, приходят химеры.
«Как долго будет длиться еще этот обморочный сон?»

Присоединяю к моим размышлениям статью А. Дугина: (http://katehon.com/ru/article/voyna-nasha-mat)

"Война - наша мать"

Война и мир

Существует досадное предубеждение, будто мир во всех случаях предпочтительней войны. И несмотря на объективную картину человеческой истории, несмотря на постоянное и все более масштабное опровержение пацифистских утопий, эта наивная, в высшей степени безответственная позиция и не думает испаряться. Напротив, аргумент мира — “лишь бы не было войны” — становится все более и более решающим для принятия важнейших судьбоносных решений.

Сплошь и рядом апологеты “мира любой ценой” тщатся подтвердить свое убеждение ссылками на Евангелие, на антимилитаристский характер христианской этики. Но в этом заключена важная смысловая подмена. Вспомним слова Спасителя — “Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так как мiр дает вам, я даю вам” (От Луки 14, 27). Жаль, что в современном русском языке слова “мир” как покой, как невойна и “мир” как вселенная пишутся одинаково, хотя имеют совершенно различный смысл. До реформы Луначарского, упразднившего в русском i, в самом написании этих слов имелась наглядная разница — “мир” как невойна писался точно также как и сегодня через обычное “и”, а мир как вселенная, как космос через i — “мiр”. Поэтому важно, что “мир”, даруемый Христом есть “мир немiрской, надмiрный, горний”. Более того, в вышеприведенном месте евангельского текста это противопоставление подчеркивается — качество “мира” Христа совершенно иное, нежели “мир” у “мiра сего”. Легко разглядеть между этими понятиями противопоставление: вечный покой небесного рая противостоит основной характеристике мiра дольнего, движимого беспрестанно неистовым буйством стихий. Тут вспомним Гераклита — “вражда есть отец вещей”. И поэтому “мир Христов” противоположен не одному из состояний нижней реальности, но всей этой реальности вместе взятой. Парадоксально, но горний мiр, мiр истинного мира воюет с мiром дольнем, попавшим под власть дьявола. И снова недвусмысленно утверждает это сам Спаситель: “Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение”. Разделение на агнцев и козлищ, на пошедших за Христом, Сыном Божиим, и оставшихся в лапах дьявола. И эти две группы, два лагеря будут находиться между собой в неснимаемой вражде до скончания века. Перемирие между ними невозможно, а призывы к нему кощунственны — между злом и добром не бывает консенсуса. Что-то одно из них соответствует истине, что-то одно по настоящему есть, а другое — лишь сложная, испытательная видимость. И “миротворцы” блаженны лишь постольку, поскольку несут с собой именно немiрской мир Христа”, а не тщетные призывы обоим сторонам сойтись на чем-то среднем, на компромиссе, на взаимных уступках.

Поэтому выводить современный пацифизм из христианства совершенно некорректно уже с богословской точки зрения. Любовь к врагам, отказ от принятия правил, диктуемых павшим царством земным, т.е. от сведения всего к противостоянию в узко материальной, имманентной сфере — да, это прямо вытекает из христианства и его этики. Но любовь к врагам еще не отменяет факта вражды и битвы, а отказ от поверки проигравших и выигравших узко земными мерками, не означает прекращения всякой войны. Христианское духовное воинство Нового Иерусалима, все искренне и истово чающие Светлого Града ведут свою брань с антихристом и слугами его, ненавидя первого и сожалея о падении вторых. Но все это никак не снимает накала световой трансцендентной агрессии. “Не мир, но меч”.

Если бы не лживые завывания современных псевдорелигиозных пацифистов, то и напоминать о таких простых вещах верующим людям не было бы нужды. Ведь само выражение “Господь Саваоф” с древнееврейского переводится как “Бог Воинств” (заметим также, что “небесным воинством” часто в литургической практике древние евреи называли звезды и светила).

Мобилизованный “рождением снизу”

Можно сколь угодно жестоко карать за “пропаганду войны”, но войны не избежать. Некуда от нее не деться, не как ее не обойти. На войне и брани построены основы мiра сего, составляющие главнейшее его качество. Будучи вброшенными в мiр земной, мы помимо нашей воли мобилизованы на фронт. И этот факт мы должны принять. И не решив на практике проблему войны, не ответив так или иначе на ее вызов, мы не способны двинуться ни в одну из сторон бытия.

Рождаясь, мы обречены на принадлежность к региону мiра сего, которому всегда что-то угрожает. А следовательно, мы автоматически мобилизованы на его защиту, на остаивание общины, общества, их интересов. Иначе в этой несовершенной сфере и быть не может. Есть, конечно, и призванные на “брань духовную”, стремящиеся исполнить высший подвиг — победить вслед за Христом мiр. Любопытно, что такие борцы с мiром есть не только в христианской Церкви, но и в других религиях, причем сплошь и рядом они выделены в особую касту. Так, в индуизме подобной кастой являются “брахманы”, “жрецы”. И показательно, что кастовой добродетелью жрецов является “ахимса”, т.е. “непричинение никакого вреда живым существам, даже ценой собственной гибели”. Эта же “ненасильственная” этика характерна и для буддистских монахов, особенно для высших иерархов ламаизма, которым за большой грех вменяется даже невольное убийство от неаккуратного жеста малейшей мошки. Поэтому у высших тибетских духовных авторитетов даже нос во время простуды утирают послушники — из страха, что лама нечаянным взмахом платка причинит вред насекомому или комару. Кстати, сходное отношение мы встречаем в некоторых формах христианского монашеского подвига — особенно у столпников, исихастов и т.д. Но и это миротворчество есть в определенном смысле война — война (и причем жесточайшая) против самого устройства естества.

А все остальные типы людей погружены в непрерывные битвы не столь возвышенного порядка. — они вынуждены защищать свои роды, свою землю, свой народ, свое государство, самих себя от агрессивных волн нижней реальности. Но и в этом случае человек как бы порождается войной, учреждается ей, кроится по ее меркам, закаляется ее огнем.

Признание всеобщей военнообязанности человеческого вида не составляло труда для древних, которые с гораздо большим реализмом и с большей ответственностью понимали и принимали жизнь, чем мы. И вот что странно — чем упорнее бежит современное человечество от реализма войны, от принятия ее вызова, тем более страшные и бесчеловечные конфликты оно развязывает, тем глубже по спирали ужаса спускается оно в мерзость грязной механической бойни, стыдливо скрываемой от глаз лицемерного большинства. Отсюда фарисейская юридическая установка, запрещающая “пропаганду войны”. Какая низкая фальшь! Если бы войну можно было запретить декретом, если бы коллективный договор посредственных обывателей мог бы так легко исправить сущность стихии наличного бытия!

Война смеется над этими жалкими попытками. И мстит. Она так же неотменима как и сама смерть. И если где-то за горизонтами плоти и расположены узкие врата бессмертия, пройти в них явно дано далеко не всем, а обывателям и мечтать об этом не стоит. Тот, кто не готовится к участию в битве, тот, кто отказывается от роли солдата, тот записывает себя не в дезертиры, но в жертвы. Рано или поздно война настигнет его. Но настигнет не как живого и свободного, не как достойно бросившего вызов року благородного существа, сознательно принимающего на себя бремя ответственности, наложенное условиями рождения в земном мiре, а как жалкую неодушевленную куклу, как пассивный предмет, вознамерившийся задешево ускользнуть от могущественного предопределения.

От войны не уйти и не надо пытаться. Важно, напротив, постараться точно определить свою принадлежность к своему войску и к своей части, научиться навыкам боевого искусства и познакомиться с ближайшим командиром. Неважно, она уже объявлена или пока еще нет. Война не заставит себя ждать. Она предопределена. Она сзади нас, она впереди. Она вокруг. Другое дело — какая война, за что, с кем и где? Но это второстепенно. Это выяснится по ходу дела.

Главное осознать факт мобилизации, принять его, сжиться с ним. А дальше начинается иная история.

Смерть как учитель

Война является не менее аморальной, нежели все остальные аспекты земного существования. Просто она обнажает, многократно усиливает, разоблачает то, что в иных сферах скрыто, завуалировано, припудрено. Смертность человека, как одна из основополагающих характеристик его структуры, выходит здесь на первый план. В мирном, гражданском обществе смерть затушевана, вынесена на периферию, выставлена чем-то далеким и посторонним. На войне смерть проявляет себя обнажено и интимно, как данность прямого опыта. Конечность человеческого существа там обнаруживается в полной мере. Следовательно, прямой бытийный опыт на войне становится философским фактом. Каждый может быть в любой момент убит, но каждый может стать и причиной смерти другого существа. Смерть как самый значимый и глубокий момент судьбы человека насыщено открывается как двусторонний механизм — как субъект и объект. Смерть персонифицируется, входит в людей, подчиняет их своей особой логике, своему уникальному настрою.

В матовом свете смерти преображается реальность, меняют свои очертания привычные понятия. Сквозь грязь и агонию, сквозь развороченные валы трупов, сквозь липкие валы страха и истошные приступы ярости проступают спокойные “готические” умиротворенные своды Иного. В войне есть тайный покой, тревожное больше да, сказанное жизни.

Эрнст Юнгер, великий знаток войны, автор самых проникновенных слов о ней, в лучшей поэме, сложенной о войне, в знаменитой книге “Война наша мать”, говорил, “что война разоблачает перед нами то, что старательно прячет могила”. Последняя судьба плоти, фосфорисцентной, разлагающейся, сладко воняющей человеческой телесности открывается в бою и особенно после боя как наглядный урок практического богословия. Современный человек упустил из виду свои корни, стадии своего происхождения, искренне поверил, что его форма была всегда, что он сам себе творец. Он забыл о том, что ему предшествовало — прах земли, и к чему он возвратится — к праху земли. Иллюзион похоронных контор, ритуалы и мир живых забирают от человека конкретику трупа, завершающего логично круг превращений. Этой стороной бытия интересуются лишь маньяки и перверты, лишенные оправдания. И в то же время именно “память смертная”, память о смерти, педагогика созерцания трупа является важнейшей частью духовного созревания личности. Правда война доводит это до крайности. Но не исключено, что сам факт такого эксцесса есть ответ органического бытия на ту лицемерную, трусливую брезгливость, которую проявляют к мирам смерти наши современники. Отказываясь от внимания к смерти в религиозных формах, они обрекают себя на то, чтобы столкнуться с ней лицом к лицу при более зловещих и брутальных обстоятельствах.

Мы настолько забыли о смерти, что наше сознание не способно даже на мгновение остановится на этом опыте. Отсюда и одержимость в современной масс-культуре темой “живых мертвецов”, “вернувшихся из ада” и т.д. Мы не можем представить себе подлинно мертвого, “мертвый труп”. Труп остается всегда для нас немножко “живым”. И война своей неразборчивостью, своей изысканной слепотой, своим роковым масштабом возвращает нас к владычественно описанным нашим границам — здесь кончается человек и начинается его Смерть.

Жидкое “я”

Если человека вскрыть, первое, что из него покажется, — кровь. Красная соленая теплая влага. Древние считали ее сгустком души, особой удивительной субстанцией, в которой материальное переходит в нематериальное, плотское — в более, чем плотское, земное в надземное. Отсюда множество табу и ритуальных ограничений, связанных с кровью и ее использованием. Кровь — таинство, загадочное содержание человеческого футляра, его субтильное, жидкое “я”. Кровь — жизнь, ее тайна. Не случайно у некоторых мистически ориентированных большевиков (Богданов) была популярна идея относительно того, что равномерное разделение (через переливание) между собой крови всего человечества должно увенчаться достижением всеобщего бессмертия. Это Богданов описывает в уникальном фантастическом романе “Красная Звезда” (кстати, сам он погиб во время опыта по переливанию крови, когда уже после революции возглавлял “Институт Крови”!). В нашем веке у большевиков-богостроителей как и у древних скифов или трансильванских вампиров таинство крови вновь на короткий момент стало в центре культурного и социального внимания.

Война — блестящий случай убедиться в силе этой древней чувствительности. Таинство войны сопряжено с таинством крови.

И снова обратимся к гениальному Юнгеру, писавшему об этом на основании потрясающего личного военного и экзистенциального опыта:

“Да, эта жажда крови. Она осолена ужасом, но это — опьянение. Такая ненасытная жажда крови. Раздирает она воина, покрывает накатами красных волн, когда воздыхающие облачности гибели плавают над полями жестоких схваток. Человек, никогда не сражавшийся за свою жизнь, не может вкусить этих красок. Странная вещь, но появление врага на горизонте приносит вместе с последней степенью испуга облегчение от тяжелейшего почти непереносимого ожидания. Сладострастие крови бьется над войной как красный парус мрачной галеры. Бесконечность ее желания сближает ее с любовным жаром. Она перенапрягает нервы, когда в лихорадочных городах под дождем из цветов маршируют колонны “morituri”, “шагающих на смерть” во фронтовом марше в сторону вокзала с последним эшелоном. Она кипит в толпах, издающих истошные от счастья вопли победы, обращенные к этим людям. Она — часть эмоционального содержания солдат, марширующих как обещанная смерти гекатомба. Накопленное за дни, предвосхищающие сражение, за полные болезненного напряжения часы ночных дозоров, когда вспышки залпов освящают цепи стрелков, сладострастие крови бьет как пенная ярость, пока человеческие валы не бросились в бойню грязной зоны ближнего боя, в рукопашную. Все желания тогда сливаются в единое желание: броситься на противника, повинуясь зову крови рвануться на него, без оружия, в головокружительном опьянении, с единой силой напряженных кулаков. Так было всегда.” (“Война наша мать”, глава 1)

Родину знают даже растения

Пока мы говорили о духовно-экзистенциальном аспекте войны. Но есть в войне и иной, имманентный, жизнеутверждающий компонент, касающийся общей системы ценностей.

Война заставляет человека заново и ценой огромного личного усилия утвердить свою принадлежность к общине. В этом социальный или национальный, если угодно, смысл войны. Война всегда дело коллективное, всегда направленное на какую-то общую цель — либо на сохранение народа или государства, либо на увеличение их мощи, их пространств, их жизненных регионов. Но все эти типы войны связаны с понятием уникальности культурной формы, так как именно конкретная и особенная культурная форма делает народ народом, а государство государством. В войне решается судьба и объем укорененности в реальности сложного коллективного проекта, дающего смысл существованию народу или цивилизации — как в малом, так и в великом. Всегда приходит момент, когда на эту культурную форму обрушивается враг, желающий ее надломить, раскрошить, переварить, присвоить. Или наоборот, всегда приходит момент, когда сила, мощь и переизбыток внутренней энергии требуют выхода. А осуществиться это может лишь за счет другого.

Как бы то ни было, нет-нет да и забьет тревожный колокол войны. Нет-нет да и потянет свежей кровью пронзительный ветер, безошибочно угадываемый теми, кто более всего настроен воевать. Война имеет начало и конец как исторический период. Но своей неизбежностью, своей повторяемостью, постоянством своих глубинных онтологических причин, она превосходит историю, подчиняет ее себе. И это придает ей особое величие.

Если люди не будут защищать свой народ и свою веру на войне, они потеряют связь с этим народом, превратятся в жалкие бродячие атомы, а вера их утратит спасительную силу, станет плоской, недейственной, ханжеской мелкобытовой моралью. Отказ от войны, бегство от войны, неготовность к войне свидетельствуют о глубоком вырождении нации, о потери ею сплоченности и жизненной, упругой силы. Тот, кто не готов сражаться и умирать, не может по-настоящему жить. Это уже призрак, полусущество, случайная тень, несомая к развеиванию в пыли небытия. Поэтому везде, даже в самой мирной из цивилизаций — в христианской цивилизации, никогда не прекращался культ войны и культ воина, защитника и хранителя, стража тонкой формы, которая и давала нации смысл и содержание. Не случайно так почитаем православными Святой Георгий, воин за Веру, заступник за православный люд, спаситель еще земного, но уже православного (т.е. уже ставшего на небесные пути) царства.

Ценности народов, культур и обществ доказываются в войне и через войну.

Ценно то, что оплачено кровью. Прекрасно то, в основе чего лежит самоотверженный подвиг. Возвышенно то, за что не жалко отдать множество жизней — свою и чужие.
Родина — это понятие напитано смертью и кровью тех, кто полег в великом деле создания порядка из разрозненных фрагментов реальности. Родина — конкретная форма, объемлющая все ценности, все утверждения, все трансперсональные запасы эмоционального мира, пронизывающие рода и поколения. Юнгер справедливо замечал, что ”Родина пробуждает настолько изначальное чувство, что оно присуще даже растениям, которые категорически отказываются расти на чужеродной почве”.

Как эпитафия, как возвышенное оправдание погибшим только одно это священное слово, и война как путь приобретает новый смысл, доступный уже не только пассионарному добровольцу, богатырю, герою или ландскнехту, но и любому простому человеку, к которому обращается в интимный момент голос его собственный природы.

“Ты можешь бояться прямого контакта со Смертью и кровью (хотя напрасно ты так поступаешь), но перед лицом Родины, ценности выше всех ценностей, ты не имеешь права на личное мнение, на свою позицию. Ты обязан идти на войну. У тебя нет выбора.”

Тот, кто не признает ценности выше самого себя, т.е. тот, кто не готов однажды умереть за идеал, одной из самых чистых и конкретных, плотно схватываемых форм которого является Родина, тот не имеет права называть себя человеком. У него нет достаточного онтологического основания для того, чтобы жить.

Исполнить то, что обязаны

Как дико контрастирует все это, казалось бы, настолько понятное, само собой разумеющееся, самоочевидное, с тем настроем, который царит сегодня у нас. И не только в пацифизме дело. Складывается такое впечатление, что размыты, обветшав, важнейшие связи, нити, жилы, которые должны в нормальном случае соединять мысль и действие, идеологию и психологию, манеру размышлений и набор тем, элементарную логику поступков и каналы их осмысления, оценки прошлого и выбор будущих путей... Такого дрянного состояния как сегодняшнее, видимо, никогда еще не было. Тысячи диагнозов с разных сторон можно было бы поставить нашей ситуации, и все они будут крайне пессимистичными, горькими, не внушающими надежд.

Среди прочего ясно и то, что мы напрочь потеряли волю к войне, что мы предали войну, что мы то ли устыдившись, то ли перетрусив, то ли окончательно потеряв рассудок, отказались исполнять то, что обязаны делать в минуты грозового набата все народы — т.е. воевать.

Тьма народов и народцев, культур и культов бросили нам, русским, смертельный вызов. Запад как цивилизация отказывает нам в праве на то, чтобы мы могли быть иной, отличной от него цивилизацией — и это война. Наши бывшие братья по единому государству отказывают нам в том, чтобы уважать нашу силу и наш масштаб — и это тоже война. Западные соседи, поощряемые атлантистским могуществом, угрожающе потрясают нам хилыми рыжими кулачками — и это война. Азиатские орды косят злым глазом на наши южные и восточные просторы — и это война. Наша добрая весть, выстраданный, выплаканный, отвоеванный нами восторг Русской Духовной Мечты оплеваны сторонниками иных культурных форм — и это война. Мы стремительно растворяемся в небытии как призрак, теряя свое единство, свою сплоченность, свое русское, самобытное, уникальное, тревожное и необъятное “я” — и это война.

Нас окружает, призывно лижет нас шершавым языком пламя войны.
Как долго будет длиться еще этот обморочный сон?

Сколько ждать еще, чтобы в берлоге беспробудного помрачения очнулся наш некогда столь гордый и столь возвышенный дух — дух смелых и верных Родине людей?

Сколько взывать к нам в слезах

В корчах с той стороны могил нашим предкам, которые все видят, но не в силах вместить, принять, осознать позорище их оглоушенных стайкой дерзких заезжих гипнотизеров потомков?

Но если бледное, преступное обывательское отродье, разобрав заголовок этой статьи, скривит губы и бормотнет раздраженно — “опять нас хотят сделать пушечным мясом” — пусть захлебнется вчерашним обедом, поперхнется мишурным рекламным роликом. Хорошо, ради них мы скажем иначе: ладно, война — не ваша, но наша, наша, н а ш а Мать.

Комментарии (266)

Всего: 266 комментариев
  
#1 | Троицкий Рувим »» | 08.05.2016 07:09
  
1
...жду русского Бога
Жиды ждали и будут ждать.
Я Есть С Вами и никто на Вас!!!!!!!
Яко С Нами Бог!!!!!!!
И Он Сказал Всем Своим: Се Я с вами во вся дни, до скончания века. Аминь!
Только не все - Его...
  
#2 | Андрей Рыбак »» | 08.05.2016 08:22
  
1
Не мир, но меч означает разделение. Одни выбирают Истину и они уже здесь и со Христом. Они Его приняли Любовью в своем сердце. И тех кто не принял Истину Христовой Любви и отошел от Него. Вот тебе и меч. Твой выбор, есть дар богоподобной свободы.
  
#3 | Андрей Рыбак »» | 08.05.2016 19:09
  
-1
> Я – русский! Горестно, что всю сознательную мою жизнь, я ищу русского логоса, жду русского Бога.

Может быть ты его не там все ищешь. Послушай, не ленись!

+++

Если вам когда случится
Скит Петровский посещать,
вся постройка завершится,
будет храм уже стоять!
Вы зайдите! Не ленитесь!
Свеч купите восковых,
за Ивана помолитесь,
и за всех, за всех других
православных наших братьев,
кто в родную землю лег.
Для молитвы неба хватит,
потому что в небе – Бог!

Николай Мельников

#4 | Архип Сидоров »» | 09.05.2016 00:43 | ответ на: #3 ( Андрей Рыбак ) »»
  
-1
Андрей, спасибо за "Русский крест" и картинку.

О Николае Мельникове до сего вечера не слышал – наш человек.
А что, по-моему, Мельников как раз и показал «спящих» русских.
Правда, покривил душой, в благостных строчках обрисовав дореволюционную духовно-религиозную ситуацию в России. Ну это нормально – для поэмы. )
Хочется верить, что путь к Богу через Софию Премудрость Божию (дед Федосей), более типичен для русского человека. Но с некоторого времени, Иваны Ростовы, явили другой путь к Богу, от обратного, теряя жен, детей, руки и головы.
Но избрали ли?
Или им не оставили выбора?

Заждался русский человек Бога. Две тысячи лет – однако, это срок! Ну не интересно русскому что-то строить, если на земле нельзя построить рай. Вот он и заскучал, забаловал и запил.
………………………………………………………………………..

По существу вопроса:

Известное: «Бог есть – Слово».
Свое слово в истории сказали евреи, сказали эллины, сказали западные христиане.
Но сказали ли его русские?
Мое мнение – нет. Полагаю, что когда русский народ обретет свой логос, тогда он обретет "свое" Слово, тогда он это слово явит мiру.
И тогда, думаю, мiру – мало не покажется. )
#5 | Архип Сидоров »» | 09.05.2016 00:54 | ответ на: #3 ( Андрей Рыбак ) »»
  
-4
Да, с Победой тебя!

Мы – русские! Какой восторг!
#6 | Алексей К »» | 09.05.2016 19:28 | ответ на: #4 ( Архип Сидоров ) »»
  
-2
Слово русских, русского Бога (Христа) в истории будет последним, - поэтому приходится и ждать! От нетерпения русские люди, правда, самодеятельность устраивают (хочется им Богу помочь, думают, что без них Он заплутает). Но это именно от нетерпения или от самомнения. Забывают они сказанное им: как молния Он будет!!! Читают только те места Писания, которые укладываются в их схемы, а очевидного глаза их уже не видят.

Придёт время - придёт и Он. Ни раньше этого времени, ни позже - не явится. Вот когда придёт, когда откроет себя - вот тогда Ему нужно будет помогать и дорогу расчищать. Но, увы, тогда-то и найдутся всего 144 тысячи для Него, а остальные - будут в своих схемах сидеть, а самые зашоренные схематики ещё и Атихристом его назовут: мол, они Христа через тысячу лет ещё только ждут.... Им ещё надо своё идеальное святое государство строить! Как же это Христос, да без них, без их деятельного участия может явиться? Конечно, подложный! Ведь мы ещё не все свои дела сделали по нашим толкованиям Писания и нашим схемам! Нет, не Христос это, - раз без наших дел и без нашего ведома явится.

Какой же Христос, если по нашим схемам ещё и Антихрист не приходил. Значит, это и есть Антихрист, а никакой не Христос.... Ату его!
  
#7 | Виктор Дворников »» | 09.05.2016 19:50 | ответ на: #4 ( Архип Сидоров ) »»
  
1
Заждался русский человек Бога. Две тысячи лет – однако, это срок!

Кто то ждет Бога, а православные имеют Христа. Евреи тоже ждут Мессию, а что имеют? ... Лишь тельца.
#8 | Архип Сидоров »» | 09.05.2016 20:35
  
-2
Сегодня был на параде «Бессмертного полка», в Белгороде.

Потом со своим соседом, сыном полка отдельного инженерно-саперного батальона Карташевым Иваном Степановичем выпили фронтовые сто грамм. Ну как выпили. Ему уже нельзя много, а я не любитель этого дела, но дело святое – надо. ) )

Переслушал еще раз отдельные моменты его личной войны.
Потом смотрел акцию «Бессмертный полк» в записи.
Собираюсь сегодня еще пересмотреть прошлогоднюю акцию «Бессмертный полк».

На моей душе – непередаваемо! Пасха!

Может от того, что лично участвую в рождение русского логоса.
И еще от того, что чувствую в своей руке край хитона моего, нашего Бога.

Братья и сестры! Поздравляю всех с праздником Победы!!!
#9 | Алексей К »» | 10.05.2016 08:53 | ответ на: #7 ( Виктор Дворников ) »»
  
-1
Не поняли вы, о чём речь идёт: иметь Христа и ждать Его второго пришествия - не одно и то же. И одно не исключает другого. Христиане всегда ждут и обязаны ждать Его, будь то первый век, две тысячи лет назад, или сегодня! Без этого все их обряды - одна формальность. "Бодрствуйте!", - сказано!
#10 | Архип Сидоров »» | 10.05.2016 09:08 | ответ на: #7 ( Виктор Дворников ) »»
  
-1
Вчера не поблагодарил Вас за красивую картинку. Делаю это сейчас!

Мне симпатична та точка зрения, что человек существо прежде всего эстетическое. )

  
#11 | Троицкий Рувим »» | 10.05.2016 09:14 | ответ на: #9 ( Алексей К ) »»
  
-2
Те, кого Христос Сподобил Обещанного Им Высочайшего Посещения, уже не ждут.
Вы, Алексей, изволили вспомнить из Евангелия, что Христос Подобен Молнии в День Свой.
Это Именно Так и Есть, и уже Давно, ибо Свобода Его Перемещения в мире, Им Сотворённом, и Ему Единому по Праву Принадлежащем, ничем не ограничена.

Просто, не во всех Хочет Обитать Христос Воскресший и Навсегда Воцарившийся, как и Говорил об Этом...
#12 | Алексей К »» | 10.05.2016 09:18 | ответ на: #11 ( Троицкий Рувим ) »»
  
-2
Да! Так!
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
Просьба о помощи
© LogoSlovo.ru 2000 - 2017, создание портала - Vinchi Group & MySites