«Когда в зоне идет служба, все вокруг меняется»

Интервью

«Когда в зоне идет служба, все вокруг меняется»
http://safronow.ru/wps/



Одна из главных обязанностей христианина – посещение заключенных в тюрьмах но, как правило, этим занимаются в основном священники. В дореволюционной России тюремные священники, диаконы и псаломщики в соответствии с положениями Закона Российской Империи от 15 июня 1887 года относились к аппарату управления тюрем, а по должностному окладу приравнивались к начальнику тюрьмы. В современной же России это служение строится на добровольных началах и дополнительно к основным обязанностям.Сейчас ведется много споров о том, нужно ли возрождать дореволюционную традицию и не повредит ли официальный статус священника тюремному служению. Что такое современное тюремное служение – добровольная миссия или работа, за которую необходимо платить деньги как за любую другую работу. Мы уже писали на эту тему. На этот раз мы обратились с вопросами к двум священникам, уже много лет осуществляющим тюремное служение – иеромонаху Макарию (Маркишу) и о. Леониду Сафронову.

о. Макарий (Маркиш) - в настоящее время иеромонах Свято-Введенского монастыря города Иванова. Сын писателя и переводчика Симона (Шимона) Перецовича Маркиша (1931-2003) и внук известного еврейского писателя и поэта Переца Маркиша (1895-1952). В перестроечные годы жил и работал в США, там же принял православие и закончил Джорданвилльскую Свято-Троицкую духовную семинарию. Бакалавр богословия. После бомбардировки Сербии США и НАТО, уехал в Россию, где в 2002 году его рукоположили в диаконы, потом в священники. Около восьми лет занимается служением в тюрьмах Ивановской области. Сторонник концепции тюрем одиночного заключения.

Как убить верблюда не отцеживая комара

Сидел один товарищ…

-Отец Макарий, какую задачу вы ставите перед собой, занимаясь тюремным служением?
- За несколько дней до начала прошлогодних Рождественских чтений президент Медведев в Вологде выступил с идеей внести изменения в исправительно-трудовую систему, признав ее неэффективной. Слова президента совпали с моим опытом и опытом тех офицеров, с которыми приходилось взаимодействовать. В 2009 году на Рождественских чтениях инициативной группой было создано обращение, в котором говорилось о том, как мы, священники служим в зонах: комаров отцеживаем, а верблюдов совершенно не замечаем, а нужно уничтожить как раз верблюдов, то есть тюремный этос…

-И каким образом это сделать?
- Современная исправительная система никого не исправляет, а только осуществляет возмездие: сделал плохо, получай лишение свободы, а тюрьма мстит обществу за то, что мы ее создали. Необходимо создать условия, при которых заключенный не смог контактировать с другими заключенными, а это возможно при раздельном содержании заключенных. Эта мысль принадлежит Бенджамину Бентаму. В Англии, и в Америке были тюрьмы с раздельным содержанием, но они больше напоминали тюрьмы одиночного заключения, и стали неудачной попыткой для того времени. В наше время, благодаря прогрессу техники и сдвигам в сознании общества, этот эксперимент должен пройти удачно. К заключенному в зависимости от вероисповедания, будет приходить священник, мулла, раввин или просто психолог, социальный работник, ему будет доступен компьютер, телевизор, радио и книги, просто его жизнь в тюрьме будет регулировать не тюремная субкультура, а гражданское общество.

-И какова дальнейшая судьба этого обращения?

-Я надеюсь, материал пошел в законодательную систему через протоиерея Димитрия Смирнова.

Между тюрьмой и волей - война

- Если священник станет штатным сотрудником ФСИН, не снизит ли это доверие к священнослужителям со стороны заключенных?
- Этот тезис звучит также глупо, как - нельзя встраивать врача в больничную систему, потому что больные будут ему не доверять, потому что он плохо лечит. В нынешней тюремной цивилизации сложилась ситуация, когда заключенные и весь остальной мир - это два враждебных лагеря, а духовенство оказывается парламентерами с белыми флагами. Это абсурд, и эту систему нужно сломать и уничтожить и тогда священник естественным образом встраивается в новую систему. Священников нужно встраивать и при существующей системе и если в 2010 году появится возможность принять на работу в УФСИН определенное количество духовных лиц, это было бы очень хорошо.

-Как заключенные отнесутся к тому, что священник будет получать заработную плату?
-Вы можете найти хоть один аргумент, чтобы священник не получал зарплату?! Заключенный, который противопоставляет себя обществу и престает ходить к священнику из-за того, что «поп получает деньги от ЭТИХ САМЫХ», делает хуже только для самого себя. Чем скорее мы сможем уничтожить такой взгляд не только на священников, но и на взаимоотношения заключенных и общества, тем будет лучше для всех нас. Зло, которое коренится в этой системе, пытается найти оправдание для противоборства тюремному служению священника. Самое главное, что своим присутствием в тюрьме священник будет способствовать ломке тюремной цивилизации.

А если Троцкий воскреснет…

- Какое отношение заключенных к священнику на зоне?

-Такое же, как и среди остального населения. Священник на зоне остается таким же, какой он с прихожанами на воле, и это очень важно, потому что заключенные в первую очередь должны ощущать себя людьми, а не враждебным лагерем по отношению к обществу. Церковь одинакова для всех: для заключенных, свободных, рабов и хозяев, богатых и бедных и если священник не добивается этого равенства, значит, он делает что-то неправильно. Если священник на зоне превращается в соучастника, почтальона, проносит какие-то предметы, или доносит руководству на заключенных, тогда ему просто не нужно быть священником.

-Сейчас священник на зоне приравнен сейчас к простому посетителю, а если завтра на смену одного начальника придет другой, сможет ли он запретить посещать священнику зону?
- А что будет, если завтра меня самого посадят в тюрьму, вернется советская власть или Троцкий воскреснет из мертвых?! Это остатки советской паранойи. Сегодня существует исполнительно-трудовая система, церковь, общество и криминальный мир и вот в этом четырехугольнике мы вращаемся. За эти восемь лет, что я служу на зоне, я не видел ни одного косого взгляда со стороны администрации, ни одного случая усомниться в своей нужности там, а рассуждать о том, что будет завтра, непродуктивно.

-Приходилось ли вам выступать заступником за осужденных перед администрацией?

-У меня были такие случаи в бараке усиленного режима и в карцере. В лечебной зоне я решал вопросы с врачом, другими специалистами и не в форме ложного правозащитного пафоса, а в форме сотрудничества и понимания с той и другой стороны. Это происходит так: я прихожу в камеру, выслушаю жалобы заключенного, потом подхожу к соответствующему офицеру, задаю ему вопросы от себя и от имени заключенного, и получаю ответы. За время тюремного служения я не сталкивался с плохим отношением к себе, начиная от начальника колонии, сержантов внутренней службы и заканчивая конвоирами. Я помогал им, а они мне.

-Почему тогда в обществе существует устойчивое мнение, что современное тюремное руководство - это те же преступники, только в погонах?

-Как сказал Владимир Соловьев, царство Божье на земле недостижимо, но наша задача не превратить жизнь в ад. Зло и лицемерие есть и среди работников тюремной системы, и среди священнослужителей, и среди заключенных. Но вместо того, чтобы уничтожить это зло, тюрьма его только раздувает. Каждый человек, попадая в тюрьму, попадают в среду усиленного зла, и если мне с помощью Божьей удавалось миновать последствия этой системы, я не удивлюсь, что в других местах существует процветающее злоупотребление. А тюремная субкультура – это источник этого зла.

Тюремную субкультуру можно уничтожить за несколько лет

-Своим служением вы можете уничтожить тюремную субкультуру?

- Я один ничего не изменю, но если, кроме меня еще тысячи священников пойдут в тюрьмы, к администрациям колоний, в законодательные собрания, Госдуму, будут участвовать в комиссиях, круглых столах, тогда в течение нескольких лет могут быть приняты решения, которые приведут к решающей победе над тюремной субкультурой.

-Можно ли научить тюремную паству относиться к опущенным по – христиански?

-Кастовую систему нужно уничтожать, по-христиански или другим способом, а не выстраивать с ней отношения, но в этой борьбе победить очень трудно, потому что кастовость - это замкнутый круг, внутри которого царит всеобщий страх. У меня был случай, когда ко мне подошли заключенные и предупредили ни в коем случае не давать целовать крест одному гомосексуалисту, потому что боялись, что за это их опустят урки. Я ответил: «Не бойтесь, я ему дам целовать свой крест». И вроде бы сами заключенные к этому отнеслись нормально, но монахини, которые осуществляют тюремное миссию и варятся в этой субкультуре уже давно, были эпатированы больше, чем сами заключенные, испугавшись, что я иду против системы и озлобляю людей. Но я не могу перестать посещать заключенных из-за того, что они сторонятся гомосексуалистов. В тюрьме не должно быть своего закона и своей субкультуры.


о. Леонид Сафронов – родился 19 октября 1955 года, после окончания школы учился в медицинском училище и в культпросветучилище. Поэт. Автор сборников стихов: «Далеко за синими лесами», «Поле Куликово». Лауреат литературных премий журналов «Москва» и «Наш современник». В мае 1989 года был принят в члены союза писателей России. В настоящее время отец Леонид Сафронов - настоятель храма во имя Святителя Николая Чудотворца в пос. Рудничном, он сам занимался восстановлением храма на месте старой разрушенной в советское время церкви, превращенной в здание суда. Отец Леонид открыл в поселке церковно-приходскую школу и сам преподает в ней. Также уже пятнадцать лет занимается тюремным служением, окормляет половину зон в Кировской области и еще одно поселение. По его инициативе уже в семи колониях построены и действуют православные храмы и часовни. Имеет церковные награды.

Человек опускает - Бог поднимает

Антарктида за сердечной проволокой

-Отец Леонид, вам не страшно служить на зоне?

-Где нужен Бог, там не бывает опасных случаев. Тяжело было первые четыре года, потому что никто из заключенных не шел на исповедь, но потом - как прорвало и заключенные стали исповедоваться.

-Почему не было отклика со стороны осужденных?

-Они собирались с духом, Господь и меня испытывал, ведь сначала многие ожидали материальной помощи, но я сразу сказал, что беднее их, и как священник могу дать только одно – литургию, тогда после этого большинство заключенных отсеялось. С первых дней служения я понял, что не нужно пытаться менять людей самому, пусть Господь ломает голову и решает, как добраться до сердец осужденных, холодных и непреступных как лед в Антарктиде…

Самое главное - внедрить в тюрьму… Бога

-Отец Леонид, как вы считаете, нужно ли встраивать священников в систему УФСИН и выплачивать официальное жалованье?

-Нет, потому что эта система - невоцерковленная. Церковь никуда не нужно встраивать, мы должны справляться своими силами. Тюремное служение священника должна оплачивать либо епархия, либо патриархия, но не МВД, потому что эта система только ломает людей, и деньги от них я никогда получать не буду.

-Если священникам будут платить зарплату, не станет ли это поводом для осужденных относиться к ним как милиционерам в рясе?

-Они так и думают сначала, но потом дело священника доказать им, что это не так: своим служением, любовью к службе и к заключенным. И эту любовь или нелюбовь осужденные сразу чувствуют. Отношение к священнику в зоне правильнее, чем у наших прихожан на воле. На зоне исповедуются так, как редко исповедуются на воле. Но и на зоне мало людей ходит в церковь, и на воле мало истинных христиан. Исповедь и проповедь – вот настоящий разговор и других разговоров с заключенными у священника быть не может, потому что мы ограничены во всем, в том числе и во времени, и отношения у нас служебные, не панибратские.

- А если на смену одному начальнику колонии придет другой, сможет ли он запретить посещать заключенных, ведь сейчас священник приравнен к простому посетителю?

-Нет, не сможет, потому что у нас был заключен договор с МВД еще при Патриархе Алексии II, благодаря которому мы можем спокойно посещать тюрьмы.

Благодать сильнее радиации

- О. Леонид, что делать с ситуацией, сложившейся в российской тюрьме?

-В существующей ситуации виноваты обе стороны: начальство превышает полномочия и неправильно распоряжается властью, а заключенные не молятся за них и не ходят в церковь. Если военные избивают из полторы тысячи десятерых, значит, Бог это попускает, а заключенные не понимают этого и жалуются. В тюрьме между заключенными и администрацией не Бог, а колючая проволока и они этой проволокой друг друга ранят, а был бы Бог, осужденные относились бы к начальству не как к ментам, а как к милиции, а начальство к заключенным не как к зэкам, а как к осужденным. И было бы не панибратство, а братство во Христе.

-Значит, начальство и осужденные – две стороны одной системы?

- Тюрьма – это место скопления грехов: осужденные живут друг с другом, снимают порнофильмы, которые продаются за большие деньги, употребляют наркотики и колются, а происходит это из-за того, что грешному человеку не дают что-то делать, а он всеми силами пытается жить как жил, угождать плоти и грешить. Военные, служащие на зонах тоже употребляют наркотики, недавно в одной из тюрем обнаружили исколотые вены у одного из служащих, стоящего на вышке с автоматом?! Тюремная система не может воспитывать и исправлять людей, их работа на данный момент - бесплодная. Высшее руководство знает, что творится на зонах, потому что они сами прошли от начальников колоний до генералов, но ничего не могут с этим сделать. Тюремную систему своими силами не изменишь, ее нужно воцерковлять.

-Как это сделать?

- У нас много говорят о тюремном служении, но мало служат: выстраивают теории, системы, учения, хотя самое главное дело на зоне – литургия, а остальное - приложится. Сейчас нужно направить все материальные усилия церкви на служение священников в тюрьмах, потому что полстраны сидит, а полстраны с сумой ждет их освобождения, а по выходу из тюрем с заключенными никто не работает, потому что по-настоящему работать может только церковь с помощью всех служб.

Без Бога русский человек – дважды подлец

- Существует ли сейчас кастовая система в тюрьмах?

-Тюремная субкультура стала игрой в блатных, смотрящих, эти должности покупаются и продаются, а раньше такого не было. Некоторые романтизируют тюремную жизнь, ищут в ней правды, но правда может быть только праведной, а в тюрьме она лживая. Михаил Круг очень талантливо воспевал тюремную жизнь, но куда он вел народ?! Или Высоцкий - явление постлагерного времени, но люди слушают его песни, когда выпьют, а поэзия требует трезвой работы души. Самое лучшее произведение о заключенных – «Записки из мертвого дома» Достоевского, в этом произведении отразился Бог, потому что поднять грязь на такой высокий уровень, как это сделал Достоевский, очень тяжело. Хорошо писать о небе, но попробуй написать о грязной луже, чтобы в ней отразилось небо! И еще у Достоевского есть фраза: без Бога русский человек – подлец, а я бы сказал, что даже два подлеца.

-Как священнику общаться с людьми из разных каст и как их причащать?

- У священника должно быть равное отношение ко всем: он не должен кого-то приближать или отталкивать и через Бога он должен знать каждого, и после этого решать, причащать или нет. Мы думаем одно, а у Бога - другое. Хотя в тюрьме я редко причащаю за страшные грехи гомосексуализма и убийства. Я говорю таким людям, что они серьезно согрешили и поэтому им нежелательно причащаться в тюрьме, чтобы не вводить в искушение других. Но в этом вопросе, повторюсь, я ориентируюсь исключительно на Бога, а не на тюремное окружение, потому что сначала ко мне подходили люди и говорили, что не нужно причащать опущенных, а я им отвечал, что для Бога все равны, тогда и их не буду причащать. Здесь нужен жесткий подход: я причащаю людей, которые постоянно ходят в храм и в основном одних и тех же, а исповедуются многие. Если убийца давно ходит в храм и меняется, то я его причащаю.

-Что вы посоветуете опущенным, как им вести себя в тюрьме?

-Пусть больше молятся, стараются исправить свое положение через Бога: человек опускает, а Бог поднимает. Пусть укрепляются, претерпевают и не надеются на то, чтобы к ним было хорошее отношение, потому что опускают обычно за серьезные статьи. А бес уже после прилепляется и к тому, кто опускает и кого опускают, и без гомосексуализма они уже не могут. Был у меня знакомый парнишка, к нему специально подсадили уголовника, который его опустил и теперь он продолжает жить с этим уголовником добровольно. Еще был необычный случай в одной зоне, когда человека опустили, а до тюрьмы он ездил на Афон, хотел стать монахом, а старец ему сказал, чтобы ехал в Россию, уладил свои дела и до определенного срока возвращался на Афон, но он передержал срок, изнасиловал и убил мальчика, его посадили и в тюрьме самого опустили. А ведь мог бы стать афонским монахом! Я теперь говорю ему: «Молись, монах». Теперь ему долго сидеть, он пытается исправляться, но причащать я его не буду, чтобы никого не искушал. В тюрьме надо сто раз исповедоваться, а один раз причаститься.

-А очередь к причастию вы специально формируете или она произвольная?

- Специально никакой очереди не формирую и отдельно никого не причащаю. Всех причащаю из одной чаши, но опущенных я причащаю редко, но метко. Общество в тюрьме пока не готово к правильному отношению к опущенным, да и сами опущенные не готовы к причастию. Пусть люди в тюрьме помолятся.

-Как заключенные относятся к верующим сокамерникам?

-В тюрьмах сидят сатанисты и сектанты, которые с остервенением относятся к молящимся, но с ними нельзя ругаться, нужно молиться за них, а по-настоящему молящихся система уже не трогает, даже блатные относятся к ним с уважением. У меня есть один знакомый иконописец, который был блатным, а у блатных есть свои сходки, на которые нельзя опаздывать, но однажды он опоздал, и никто ему слова не сказал, хотя могли наказать за это. Люди подспудно уважают церковь, побаиваются Бога, потому что душа – христианка и у каждого в глубине души есть Бог.

Богословы на нарах и монахи по переписке

-Какая миссия возможна в тюрьмах? Богословское образование, переписка или что-то другое?

-Заключенным опасно переписываться, особенно с женщинами, потому что они начинают общаться с ними как с христианками, а заканчивают просто как с женщинами. Самая лучшая переписка - с монахами и желательно из серьезных монастырей, Оптиной Пустыни, Афона. Когда мои заключенные переписывались с монахами, я чувствовал очень серьезную помощь именно от Оптиной пустыни, а от женщин одни искушения. Заключенные начинают строить планы, как познакомятся, встретятся, приедут в Москву, начинается игра плоти. И я критически отношусь к заочному богословскому образованию, потому что заключенные начинают впадать в другой грех – в гордость и даже перестают ходить в церковь. А если приходят, то начинают меня учить, трясти зачетками и говорить, кого причащать, а кого нет. К чему ведет это обучение без церкви?! Столько безграмотных людей сидит в тюрьмах, какие из них богословы?! Лучше пусть читают классику, Пушкина, Толстого, Достоевского, обычную литературу, а не богословскую. Лучше в тюрьме наладить нормальную службу, чтобы священник приходил постоянно, а все остальное приложится, и обучение, и помощь.

-Если человек вступил в переписку с заключенными, как понять, где правда, а где вранье, и все ли просьбы заключенных стоит выполнять?

- Редко какому письму надо верить, но читать и писать их нужно. Заключенные начинают переписку с рассказа о том, какие они христиане, а в конце, подпустив слезу, просят вещи, продукты и т.д. В первую очередь нужно узнавать, есть ли храм на территории зоны, посещает ли их священник и если посещает, то письма, скорее всего, пишутся с материальной целью. Все вопросы разрешает служба и священник. Если просят Евангелие, то в тюрьмах Оно везде. Однажды кто-то из заключенных попросил прислать полное собрание сочинений Иоанна Златоуста, а у меня у самого нет полного собрания сочинений. Для них Златоуст – священник, я же не просто так уста открываю?! Свечи им тоже не нужны, потому что молиться можно и без свечей. Пусть сами стараются стоять как свечки и сердцем гореть, а чтобы гореть, надо чтобы холод вышел из души через покаяние. Я даже запрещаю им переписываться с родными, потому что это их расслабляет, а когда приезжает жена на свидание, человек начинает мечтать о доме, у него появляется уныние, начинает играть плоть. Тюрьма – это монастырь поневоле. Если ты сел, значит, ты преступник и христианин, но не гражданин и муж, и должен каяться, а не встречаться с женой, и в письмах писать: «молитесь за меня, грешного, или молюсь за вас».

-Значит, самая главная миссия в тюрьме – это строительство храмов и богослужение?

-Я убедился в этом на своем опыте. Кроме службы и священника на зоне никого не должно быть, даже миссионеров. Мы знаем, как радиация влияет на человека, хотя мы ее не видим, а она нас убивает. Господь заключил каждое вещество в атом и дал ей свою энергию, на этой энергии держится весь мир, и когда человек без ведома Бога раскрыл этот секрет, выпустил энергию наружу, тогда и начался ядерный XX век с расщепления всего, в том числе и души. Но есть другая невидимая энергия, которая не расщепляет, а собирает – Божья, нетварная, благодать, Святой Дух и Она действует на всех и на много километров вокруг. Когда в зоне идет служба, все вокруг меняется.

Елена ТЮЛЬКИНА

www.miloserdie.ru/index.php


ВМЕСТО КУПОЛА – НЕБО Беседа с вятским священником и поэтом Леонидом Сафроновым о поэзии, деревне и жизни, записанная во время крестного хода на Великую

– Отец Леонид, как вы обрели веру?

– Через Слово – Евангелие. Его подарил нам заведующий библиотекой – издание XIX века на церковнославянском. И мы решили выучить этот язык. Помогло в этом «Слово о полку Игореве», опубликованное на славянском и русском. Потом стал я каждый день читать все четыре Евангелия, и так это понравилось, что мы крестились и стали в церковь ходить. Это случилось на Тысячелетие крещения Руси. Мне было тогда 32 года. Двадцать лет прошло.

Сначала в праздники бывали в церкви, ездили за сорок километров в райцентр. Потом в праздники и воскресные дни. Вскоре к ним добавились ещё и субботние, пока, наконец, мы не поселились при храме. Я там пел на клиросе, был рукоположен в диаконы, и вот уже пятнадцать лет священник.

– А каким было ваше отношение к православию до крещения?

– Не могу сказать, что я мимо церкви просто так проходил. Мне нравились храмы, нравились иконы, но скорее как произведения искусства.

– Старец Силуан говорил, что невозможна вера без встречи со Христом. У вас была такая встреча?

– Конечно. Взять моё состояние до крещения и после. Я словно получил другое сердце. Поэзия не даёт спокойствия сердца, полноты. Без Христа оно кровью обливается, но не наливается, ты не способен к созерцанию. Видишь пустую деревню и плачешь, но этого мало. Возьмём русскую песню: там и плач, и радость, и что-то такое, что позволяет угадать душу-молитвенницу. К сожалению, этого не чувствуется сегодня даже у лучших наших поэтов, писателей – Распутина, Белова. Они скорбят по деревне, но действительно художественные произведения у них не выходят. То, что они делают, – это скорее публицистика, потому что нет созерцания, способности прозревать промысл Божий.

Что на самом деле случилось с русской деревней? Не какие-то враги её разрушили – они лишь воспользовались слабостью. Главная вина лежит на нас – отпавших от Бога. Дома не только руками строятся, но и христианским духом. Как стог вокруг стожарища, села стояли вокруг церквей, а не стало храмов, всё осело, обрушилось.

– А вам встречались примеры радостные, если говорить о наших деревнях?

– Деревня может возродиться только через служение Богу. Как появились они благодаря этому, так и сейчас поднимутся, вернувшись к вере. Радует наше сельское священство, которое исполняет обетование «плодитесь и размножайтесь». Священники не планируют, сколько детей им иметь, их семьи чаще всего многолюдны. И люди, равняясь на батюшек, начинают оживать. Для священнослужителя образец Господь, а народ присматривается, задумывается. Видят, как их пастыри своих детей к молитве приучают и как чада растут, радуя отцов и матерей. К природе у них отношение другое – не хищническое. Иначе живут – с любовью, надеждой, радостью.

Я служу в шести сёлах, вижу: единственное, что спасает, – вера. Господь сказал самарянке у колодца: «Если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: “дай Мне пить”, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую». Сейчас у людей души высохли, как колодцы в пустыне, наполнить их поможет только Христос. Грустно идти через пустые деревни. Гоголь писал, что раньше он приезжал в село, и сердце радовалось, а сейчас печаль. Со мной то же самое происходит. Печально мне. Ни одного огонька не горит, а раньше… А потом начинаешь вспоминать, что же раньше на самом-то деле было. Да, горел свет в нескольких окнах посреди ночи. Думалось: «Там жизнь». А на самом деле сидели там по двое-трое мужиков, но не Христос был посреди них, а глушили они самогон. Плохой это был свет, души у людей синим пламенем горели. А сейчас пусть нечасто, но можно узреть свет фаворский, невидимый, идут службы, лампадки теплятся. Мы больны, но не к смерти.

– Вы больше не плачете о деревне?

– Когда к молодому врачу попадает тяжёлый больной, этот медик и слёзы льёт, и книжки листает, переживает. А врач опытный знает, что делать. То же в Церкви. Мы знаем – молиться нужно. К сожалению, литераторы наши, за редким исключением, нецерковные, вернее, малоцерковные люди. А ведь они должны стоять в этом отношении не ниже священства, к этому обязывает данный им дар слова. Вот трагедия Пушкина, погибшего от своей нецерковности. А ведь какую великую вещь написал – «Капитанскую дочку»! Дар Пушкина был выше, чем он сам. Боятся писатели и поэты воцерковлённости, хотя иные кричат: «Бог! Бог!» Но это пустое. Чтобы о Господе писать, нужно за Ним следовать, нужно от многого отречься в надежде, что вернётся сторицей. И здесь, конечно, нельзя отрицать, что иные литераторы по приходе в Церковь теряли способность писать. Слишком сильно менялись, слишком многое уходило вместе с самостью. Я пять лет не писал, после того как в Церкви оказался. Будто отрубило, и ничего не мог с этим поделать. Потом способность вернулась, но всё уже было по-другому, и, конечно, священство для меня главное, стихи – на втором месте. Я в этом отношении вовсе не образец для пишущих людей, которые стремятся к Богу. Поэту необязательно становиться священником, у него своё служение, тоже очень важное – своим творчеством подводить людей ко Господу. У нас в этом отношении есть перегибы: как грамотный человек, так давай его в священники. Мол, интеллигенты согрешили против России, увели народ из церкви, должны теперь искупить, став пастырями. Это неверный подход. Творческий человек, он вообще не интеллигент. Не идеологию, а красоту в мир привносит.

– После того как вы пять лет не писали, что вас заставило написать первое стихотворение?

– Первое? В числе первых было «Поле Куликово»:

По ночам в дозоре очи зорки
Не упустят посвиста стрелы…
За татарским станом воют волки
И клекочут грозные орлы.

За татарским станом стонут гуси,
Точат туры старые рога…
«Помоги нам, Господи Иисусе,
Одолеть коварного врага».

Тишина стоит за русским станом,
Будто светом промелькнувших крыл,
До рассвета очи и уста нам
Тихий ангел бережно укрыл…

Потом детские пошли стихи, минейные, к праздникам. За год-два столько написал, сколько за всю предыдущую жизнь. Образцом для меня остаётся народная поэзия, фольклор, который даже выше того, что создавал Пушкин, непревзойдённые есть духовные стихи, былины. Там всё кажется просто, но это великая, природная простота.

– Как появилось ваше стихотворение о попятах? Часто его слышу от разных людей.

– Матушка из роддома только вернулась – сразу на клирос. Она поёт, а дочка тут же рядом, в колясочке. А потом наступал мой черёд нянчиться, дома дочка плохо спала, так что после службы я шёл с ней в лес. Сидишь на пне, укачиваешь дитя, что-то напеваешь. И как-то сами собой пошли у меня детские стихи, целую книгу написал. Понял тогда, что чем больше с детьми занимаешься, тем больше Бог даёт за это. Иной думает, что время теряет, но нет – приобретаешь.

– Отче, а кем вы работали до прихода в Церковь?

– Был профессиональным литератором, что называется. До этого десять лет был грузчиком на Севере, пожарным, в геологоразведке трудился. Я с девятого класса на шурфах, потом было медучилище, культпросветучилище, пришёл из армии и на Таймыр завербовался, на буровых работал. Но без родины не мог, поэтому договорился с напарником, и вместо смен по 15 дней установили мы график: полгода – на буровой, полгода – дома.

– Что вам, как поэту, священнику, дали эти годы?

– Я старался всегда выбирать время для чтения. Читал вслух, одно время даже ходил на специальные курсы чтецов. И лишь потом понял, что всё это время Господь готовил меня для служения в сельском храме. Укрепил голос, приобрёл необходимые для этого навыки. Кроме того, приобрёл знание людей. Знание это было не всегда приятным, коллективы у нас, конечно, во многом языческие, безбожные. Там расслабленность, пьянки. Но и этот горький опыт необходим. Я работал пожарным, и мы всегда опаздывали – приезжали, когда всё успевало сгореть. Без стержня, без веры России не на что надеяться.

– Сколько у вас детей?

– Две дочки.

– Помню, как в 1998-м вы во время Великорецкого хода несли на себе старшую. А прошлой осенью снова увидел её – уже взрослая девушка. Много ли она приобрела в этих ваших паломничествах на Великую?

– Конечно, это на всю жизнь остаётся. Когда человек переплывёт широкую реку, у него пропадает страх перед ней, он легко потом преодолеет водные преграды помельче и поуже. Так и крестный ход – поможет, спасёт от многого. А что дальше будет, это уже зависит от нас. Можно пройти ход, но потом растранжирить то, что приобрёл. Но ты всё равно будешь сознавать – у меня что-то было, но я худо распорядился своим богатством. А бывает, что и транжирить нечего, не из-за чего переживать. Это хуже. Посмотрите, как мы весь ХХ век бездарно тратили те духовные богатства, которые создали наши предки. Но боль от случившегося в людях осталась, они что-то помнят, и кто-то находит силы всё начать сызнова.

– Что вам запомнилось из минувших ходов?

– Запоминается немногое. Прежде было много бесноватых, болящих. Один, помню, исчез, его нашли потом совсем в другом районе. Сейчас таких болящих стало поменьше. Идём, молимся, сдруживаемся. И вот мы уже не просто приятели, знакомые, а братья во Христе. Я спросил одного послушника, какое у него чувство от крестного хода. Он ответил, что, когда подходили к Вятке, оглянулся на ход и понял – здесь люди не сами по себе, а единый организм, народ идёт. Это важное ощущение.

– В ходе на Великую бывает много чудесного, Господь одаривает. С вами что-то происходило?

– У меня был бронхит, который переходил в астму. Врач сказал, что это неизлечимо. Но довелось мне однажды окормлять православный лагерь в Горохово, это по пути в Великорецкое, молебны с водосвятием служить, в Великой купаться. Перед тем не мог глотка воды выпить, хрипел, а тут знакомый отец купил несколько порций мороженого, и, только съев их, я вспомнил, что был нездоров. Потом дома, в сентябре, купался в реке, врач, узнав об этом, сказал: «Вам нельзя, вы больны». Я объяснил ему, что от бронхита следа не осталось, но он не поверил. Сказал: «Прилив энергии». Но что-то долго длится этот прилив. Знаю, что один ребёнок исцелился во время хода – астматический, в Горохово люди исцеляются от глазных болезней. Но главное чудо – невыразимо хорошо на сердце во время хода.

– Я заметил, как у ваших прихожан возник спор с борцами против номеров…

– Я считаю, что в крестный ход нужно идти молиться, а если номера беспокоят – иди в номерной отдел. А новые паспорта покоя не дают – ступай к паспортистам. Когда у человека образ Божий в сердце, он молится. А когда номера, то номер в нём отпечатывается. Всё это суета, суеверие, тщеславие. Идёт иная группа, вслух Иисусову молитву читает: «Помилуй мя, грешного». А ведь это келейная молитва, её про себя нужно произносить, а тут коллективно, массово… Это ненормально. Читать нужно преимущественно молитвы святому Николе. Он всегда с ходом, но только далеко впереди, а мы от него отстаём. Но с каждым акафистом он к нам приближается, а мы – к нему, и вот святитель уже в толпе шествует, а потом и сзади – настолько смиряется – идёт, радуется за нас, что народ через молитву к нему до Бога дошёл.

– Какие ещё искушения случаются в ходу?

– Разговоры, болтовня. Идут люди, разговаривают – это самое печальное. А нужно молиться, и если говорить, то лишь по делу. Ко мне, например, как к священнику, обратятся с вопросом, – конечно, отвечу. А так не стоит. Крестный ход – это молитва. Потом уже всё остальное.

– Что укрепляет вас в ходу, кроме молитвы?

– Еда, конечно…

– Смеётесь, батюшка?

– Ничто не укрепляет здесь, кроме молитвы, всё остальное расслабляет. На службе не разговаривают, а крестный ход – это тот же храм, только огромный, и вместо купола – небо.

Беседовал В.ГРИГОРЯН


http://www.rusvera.mrezha.ru/568/8.htm

Комментарии

Комментарии не найдены ...
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
© LogoSlovo.ru 2000 - 2020, создание портала - Vinchi Group & MySites