Крестный ход вокруг России. Благословение патриарха.
Подсобите, кто может, издать новую книгу о совершенном в 2008 году "Крестном ходе вокруг России". Ниже приводится начало. Автор просит молитвенной поддержки и если кто готов финансовой помощи.
Бог всем нам в помощь. Это удивительная история, о которой мало кто что-то знает или слышал.
Автор Георгий Карпенко:
24 января 2014
Книга о совершенном в 2008 году "Крестном ходе вокруг России" издана.
Спаси всех Бог за молитвы.
+++
Книга рассказывает о путях Крестного хода вокруг России, благословленного Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием II и совершённого в 2008 году русскими людьми на парусной лодке, кораблях и автомашине.
Георгий Карпенко
КРЕЩЁНАЯ ЗЕМЛЯ - ПО ПРАВОМУ БОРТУ!
НА ЛОДКЕ (Архангельск – Диксон)
Парусную семиметровую лодку в торжественном и величавом порыве несёт на себе полноводная Северная Двина. До впадения в Белое море осталось несколько километров. В лодке трое одетых по зимнему мужчин. Среди них священник. Это Крестный ход вокруг России.
Они только что начали свой путь, впереди тысячи и тысячи километров по границам России на лодке, кораблях, автомашине, с окончанием пути в Архангельске, откуда и вышли сегодняшним утром 19 мая, в день рождения Государя Императора Николая Александровича Романова. На белом борту красными буквами имя лодки: «Русь Святая». В кормовой части - низкая каюта-убежище, в которой можно улечься даже втроем, здесь же по левому борту газовая одноконфорочная плита, крохотная печь-буржуйка, небольшой штурманский стол. Несколько икон закреплены в рубке и снаружи на переборке в носовой части лодки. Одна из них сразу же перехватывала твой взгляд: на просторах России, как на карте, в центре – Божия Матерь Державная, а по бокам от Неё, стоят игумен земли Русской преподобный Сергий Радонежский и Царь - искупитель Николай II. На лодке две пары весел и паруса на пятиметровой мачте.
Утренние проводы на «Красной пристани» города Архангельска, ярко-желтые одеяния архангелогородских священников на пестром фоне множества людей, стоящих на пирсе, провожающих – всё это быстро ушло из сознания каждого, сидящего сейчас в лодке. Встречный ветер по осеннему морщил чёрную воду Северной Двины, пустынные берега были накрыты промозглым серым сумраком, который всегда бывает, перед тем как пойти снегу. Каждый поворот реки приближал их к моменту выхода в море. «Куда мы идем? Что с нами будет?» – в неопределённости этого вопроса пребывал каждый из троих: и священник отец Димитрий, и Андрей, не имеющие опыта морских путешествий, и даже Егор, который добрую часть своей жизни провел в экстремальных путешествиях, все они находились в явном волнении, одновременно, и за свою жизнь, и за свою честь.
Приближалась ночь, хотелось куда то приткнуться и переждать до утра, чтобы по свету выйти в море. Уже в темноте лодка ушла под правый берег, где за прибрежными камышами угадывались крыши домов деревни Лапоминка. Там и встали на якорь, не доходя до деревенского пирса с упреждением на отлив…
…. Хронология последних лет неуклонно вела Егора к этим событиям. Два года назад, казалось, совершенно случайно, Егор с братом Юрой попали в «Царский» крестный ход, который шел из Свято–Николо–Тихонова мужского монастыря Ивановской области, в Свято-Троицкий Ипатьевский монастырь Костромы. Вот тогда, в тех полях Ивановской и Костромской губерний, в томлении жаркого июля, в этом мелководье гречихи, по которому они шли пять нескончаемых дней, видя могучие остовы разрушенных храмов, стоящих без куполов и крестов, над которыми, разбуженные сотнеголосым плачем-молитвой: «Царица моя преблагая…» шарахались и ответно орали вороны, вдруг открылось то, что до сих пор не испытал в жизни ни один из братьев. Как будто древняя Русь, понятная и родная, сама встала из глубин веков навстречу Крестному ходу и застыла в храмах – мощах. Такого не могло быть на яву - Егор первый раз в своей неоспоримо счастливой жизни… осознал себя убитым. Далёкая его Русь вышла к нему последними своими остатками, как бы показывая себя и жалуясь о своём горе. А для Егора эта жизнь глубинной его Родины в один миг стала его собственной, как будто он сам прошёл вместе с ней через века. И люди Крестного хода так же, как и он, стоя на коленях, пели молитву и беззвучно сотрясались рыданием.
Братья словно прозрели в том Царском Крестном ходе. И Галина, что привела их сюда, шла рядом и посвящала братьев в духовную битву за Россию.
Именно, в тех исконно русских полях, зародилась мысль о Крестном ходе уже вокруг России. Глядя на неё с высоты, как из космоса, понимая истинную причину свирепых катаклизмов, постигших страну на протяжении последних времен, смиряя свою ненависть к ее врагам, Егор увидел единственно возможный для себя путь: - «обнести Россию иконой Божией Матери Державной!». Как в древности, в лихую годину, русские люди обносили иконами свои жилища.
- Но там же моря, Северный ледовитый океан!!! – встревожилась Галина.
- Ну, да… Моря пойдём на лодке – сказал Егор… Как будто того и ждал, как будто всю жизнь свою ожидал этого момента, этого случая, и уже давно был готов к нему…
«Север пройдем сколько можно на лодке. На лодке без мотора». Это была хорошая мысль тогда... «Только парус и весла! Только ветер в паруса понесет ее по северным морям вдоль побережья России с запада на восток…»
К утру второго дня, Галине сообщили о гибели её младшего сына… Вернувшись домой, убитая горем, но не сломленная Мать, похоронила сына и, испросив благословения игумена, вернулась вновь в состав Крестного хода. И лишь потом поехала по монастырям России, выплакать своё неизбывное материнское горе, вымаливая у Господа своего младшенького… В эти страшные для Галины дни, ею было явлено высшее состояние православного духа – не принадлежа лишь себе, но только Богу, смиренно принять всю тяжесть ниспосланных ей скорбей. И в этом тоже был немалый пример для братьев.
Вскоре Егор получил письмо от своего друга, уехавшего несколько лет назад с семьёй из Москвы в костромскую северо-восточную глубинку для жизни в деревне, и для постижения Воли Божией:
"Здравствуй, Егор!
События последних дней убеждают меня, что ты находишься на пороге нового, и, судя по всему, самого главного этапа твоей жизни… В предыдущие годы ты сложился как волевой боец и аскет – водил свою команду под парусом в Антарктиду, затем две автономки на Северный Полюс, не считая всего прочего, но без духовной составляющей все эти бойцовские качества бессмысленны. И вот, Господь явно направляет тебя на духовный путь, сразу включая в духовную битву за Россию.
Крестный ход можно пройти воином Христовым, в полном напряжении духовных и физических сил, лишь понимая его мистический смысл и будучи готовым положить душу свою за Веру, Царя и Отечество.
А можно пройти туристом, ничего не осознавая и, фактически, не участвуя в битве за наше Отечество. Всё зависит от понимания происходящего вокруг, а это понимание даётся лишь верующему человеку.
Ты сам видишь, что наша Родина находится уже на грани уничтожения, и наших сил явно недостаточно, чтобы исправить это. Полная безысходность от нашего бессилья что-либо изменить физическим путём. Но что невозможно человеку – возможно Богу, и наше соборное обращение к Нему с покаянной молитвой и осознанием своей ничтожности, может всё изменить. На небесах и на земле идёт духовная битва за Россию. Все святые в земле Российской просиявшие молят Господа за нас, своих одурманенных соотечественников и ждут наших молитв, чтобы донести их до Бога. А нам и так хорошо: колбаса в магазинах есть, всё разрешено, что не запрещено, ешь, пей, веселись и живи в своё удовольствие. Много ли среди нас понимающих, что происходит, и молящихся за многострадальную Родину?
Однако, битва – есть битва и соваться туда, не будучи готовым к ней или, по крайней мере - осведомлённым, достаточно опасно. Как и на простой войне есть определённые правила и набор знаний, без которых сложно уцелеть и, тем более, выиграть бой, так и тут, без необходимых знаний и навыков, шансов победить просто нет. Уж коли Господь призвал тебя на Крестный Путь, постигай, начиная с азов, науку побеждать. И помни, что нам отступать некуда – за нами Святая Русь – Подножие Престола Господня. И у нас нет другого пути, мы просто обязаны победить.
Ну, с Богом, дорогой!
Крепко обнимаю. Любящий тебя, Владимир."
…Рождение самой лодки произошло в заброшенной деревне у края большого озера, на противоположном берегу которого мерцали огни города Галича, удалённым форпостом стоящим в северных российских землях, игравшего свою роль в более древние времена, (если так можно сказать о событиях, отстоящих от нас всего лишь несколькими сотнями лет), и оставленного на обочине, неистово несущегося потока современной псевдо - жизни.
Корпус лодки был сделан руками мечтателя и морехода Леонида Васильевича Макарова, который, вместе со своей женой Евгенией Анатольевной, покинув по доброй воле благодатное Подмосковье, со светлой надеждой на остаток своей жизни, переселились в обезлюдевшую северную деревню, что тремя-четырьмя домами торчала на высоком берегу Галического озера, куда Егор с Андреем на прицепе за «Жигулями» привезли фанеру и доски для строительства лодки.
И уже через четыре месяца, распахнув ворота сарая, через который безпрепятственно проносились все приозёрные ветра, они выволокли на волю корпус новой лодки. Они смотрели на неё, лежащую на зелёной траве, на фоне озера, с неверием и восторгом, и опять с неверием в то, что видели своими глазами. Поистине все складывалось удачно, и этапы подготовки мощно и динамично следовали друг за другом.
Изначально Егор с Андреем планировали идти вдвоём, но Старец сказал, что в лодке должно быть не меньше трех человек, и что бы с ними шёл священник. Простыми словами он поведал Егору «устройство» Крестного хода. Он представлял его свободным от опасений и тревог, он упростил его до человеческого дыхания, исполненного духом смирения и молитв. В их первую встречу, они говорили почти два часа, хотя перед келией разрешили «не более семи минут». Егор постепенно входил в неизвестную для себя, но желанную даль. Потом были еще две продолжительные встречи со старцем, в которых Егор, как ему казалось, «сдавал экзамен» на свою духовную пригодность. Молитвами отца Петра лодка была построена и основные вопросы, решались своевременно и без обычных в таком деле задержек, так что у Егора захватывало дух.
Он уже шел дорогой воцерковления, и в моменты понимания очередных глубин, испытывал нечто большее, чем счастье. За эти моменты познания и присоединения к Создателю, он, не задумываясь отдал бы все, что у него было – даже прошлую, свою яркую, но без Бога, мирскую жизнь.
Священники, к которым обращался Егор и звал в Крестный ход, по разным причинам отказывались от участия. Время уже поджимало, но батюшка все не находился. Однако и тут Господь управил. Иерей Димитрий из Белгорода, приехал к Егору радостный и сообщил, что матушка его уже отпустила, а с Владыкой «уж, как- нибудь попробуем договориться!»
Работы было много, но успели перед заморозками собрать лодку, погрузить на трейлер и вывезти из Галича к самой близкой, серьёзной воде – на Волгу, для освящения и первых испытаний. На лодочной станции города Костромы спустили лодку на воду и подошли уже своим парусным ходом под стены Царского Ипатьевского монастыря, где при большом стечении костромского люда нарекли лодку «Русь Святая». На церемонию, которую проводило местное духовенство, прибыло Дворянское собрание града Костромы, Общество флотоводцев, даже оркестр, и отделение «крылатой пехоты» ВДВ, которые после крещения лодки устроили салют под стенами древнего монастыря – вотчины Русских Самодержцев династии Романовых. Народ, провожавший лодку, держал в себе соборную надежду на будущие изменения, касающиеся всех, и ощущал уже признаки их прихода, от этого пробегала по душам волна легкого и весёлого настроения, соединяя людей в одно целое. Примерно так, переживая холод, ждут весну, которая никуда не денется и непременно придёт.
- Вы не пройдете Горло Белого моря! - это было мнение архангельских яхтенных капитанов. - Весной здесь постоянные северные встречные ветра, приливно-отливные течения в раздрай с ветром дают резкую, высокую волну. Это не Балтика, у нас третья волна бьет как молотом! … Ни островов, ни бухт, защищенных стоянок нет вообще, пустынный берег, к которому не подойдешь по осадке. Да и подходить опасно. Идите по Печоре, в обход Горла, зачем вам приключения?!
И только один из них - Петр Георгиевич Коренюгин яхтенный капитан из Северодвинска, семидесятилетний, веселый, настоящий, с юношеской легкостью сказал: - «А что? – пройдете!»
Трасса, по которой предстояло пройти Крестному ходу, шла по дальним, малонаселенным, северным морям. Эти труднодоступные и почти лишенные человеческого присутствия районы, рисовались в воображении участников как не существующий в реальности мир.
Андрей с Егором за зиму окончательно подготовили лодку к плаванию и к весне были готовы выступать. Деятельный отец Димитрий звонил из Белгорода и по накалу голоса Егора проверял уровень подготовки, и всегда оставался доволен. Но сомнения, что Крестный ход в силу каких-либо причин может и не добраться до места своего старта, еще присутствовали в голове отца, матушки и их друзей.
И только когда Егор сообщил, что лодку уже погрузили на КАМАЗ, и завтра они с Андреем везут ее в Архангельск, батюшка понял, что Крестному ходу быть.
С другой стороны, как было бы хорошо покинуть этот лукавый мир банального блеска и уже не стесняющейся самой себя нищеты. Покинуть эту скоморошью псевдореальность, в которой ты вынуждено мыкаешься в постоянном уже ощущении плена. Переселиться, вернуться преданным в родную, так близкую тебе Природу, и устремиться к Создателю своему, чей Образ сокрыт в северных просторах, и понять, что это и есть твое сокровенное, а ты был близок к тому, что бы его упустить.
«Старожил, орденоносец и «Заслуженный охотник» Таймыра Михаил Дектярёв - живая легенда Диксона, за пару месяцев до выхода из Архангельска лодки «Русь Святая» сказал Владимиру, товарищу Егора: «Если ты собираешься с ними – я тебе не советую. Льды, течения, ветра – обстановка здесь сложнейшая, а у них лишь парусок и вёсла, и абсолютное незнание местных условий. Я неоднократно здесь и бедствовал, и тонул, поэтому хорошо знаю о чём говорю. Если бы передо мной стояла такая задача – я бы пошёл пешком. Они не пройдут. И, на минуту задумавшись, он, убеждённый атеист, негромко добавил – Ну…, разве с Божией помощью…»
«Господи помилуй» - два слова в такт двум весельным гребкам. Лодка медленно продвигается по Белому морю на север. Белые от снега берега, застыли вдоль правого борта. Гуси, разрушая в нетерпении строгое построение стаи, тянутся тем же курсом, что и «Русь Святая».
Вот он – Север! В эту даль всегда, как в собственное отражение всматривалась Россия. Вот где, единственно свободный горизонт! Запад – пустое! Юг – тоже, никак не шёл в русское сердце, (для забавы – да, но не для жизни). Север, своей магической силой входил во всякую русскую душу, всегда устремленную к безбрежным, не тронутым залежам чистоты. «Как же хорошо, Господи!» - только и скажешь…
Особенность плавания по Белому морю состояла в том, что на «Зимнем» (восточном берегу), вдоль которого идёт лодка, нет защищенных якорных стоянок, в реки зайти трудно, так как устья перегорожены мелководным песчаным баром. При нагонном ветре лезть в реку опаснее, чем оставаться в море. Поэтому лодка идет круглые сутки без подходов к берегу. Это нормальная парусная практика, хотя всегда хочется выспаться в безопасности. Лодку ведут двое, по очереди - Егор и Андрей. Андрей понял, что ему придется «рулить», и он принял это с молчаливой решительностью. Хотя всего сутки назад, впервые сжимая рукоятку румпеля (сноска – деревянный рычаг поворачивающий перо руля) и чувствуя, невероятную послушность лодки, первый раз в своей жизни в прогале между нижним краем паруса и блестящей от воды палубой, он увидел море. Отец Дмитрий, похоже, ожидал, что Егор посадит его за румпель, а сам заползет в каюту спать, оставив его наедине с ветром, волнами, компасным курсом и непонятными парусами. Он сам нашел для себя полезное занятие: «Давайте я буду грести и готовить еду». Черные, длинные волосы отца Дмитрия, свисали, как ветви у ивы. Борода была их продолжением по всему фронту... И как неожиданный выход света из тьмы – темно-синие глаза, откуда била пронзительная синева неба и синева моря…
- Во всей Белгородской епархии нас, «диких» попов, всего два, – и в этом звучала доблестная преданность отца Димитрия вере Православной, насколько эти тонкости могли улавливаться людьми мирскими.
Для окончательного портрета можно было добавить, что отец Дмитрий совсем не ориентировался в жизни, как было принято у большинства «нормальных» людей. Это у него отсутствовало напрочь. И только сердцем, он находил себе путь. Глядя на него, непременно теплело в душе и хотелось воскликнуть: как богаты безшабашные, радующиеся люди! Как обильно одарил их Господь!
…Болтанка все же позволяет вскипятить воду и сотворить какую-нибудь «быструю» кашу. Хорошо идет колбаса, привезенная отцом Дмитрием из изобильной Белгородской губернии, несколько глотков кипятка в чередовании с глотками сгущенки дарят жизнь на сорок минут. Андрей понятлив, быстро постигает морское ремесло. Отец Дмитрий - в основном в паре с Андреем, но иногда Андрей оказывается в одиночестве при сильном ветре, но вида не подает, и не зовет Егора, пытается что - то самостоятельно делать. Это удел мужественных людей – терпеть и не просить помощи. Все трое в шапках, зимних войлочных сапогах, перчатках и рукавицах. Радостно понимается, что лодка на боковом волнении, достаточно остойчива. Уменьшенная в размерах и весе, она все-таки осталась тяжелой для того, что бы ее можно было затаскивать на льдину или вытаскивать на берег, убегая от обрушивающихся нагонных валов.
В морских плаваниях в простой лодке всегда будут ощущения, подобные тем, о которых писал Гончаров: «и только тонкая дощечка отделяет вас от блаженной смерти…» Каюта – нора, волны, перекатывающиеся через бак (сноска – носовая часть лодки), как будто не замечая самой лодки и постоянный, изнуряющий холод, от которого человечество до сих пор не придумало защитных средств.
Егор смотрит на стылые, лежащие под снегом берега, на черные волны, без конца идущие навстречу лодке, паруса, дышащие ветром, и, едва улавливая продвижение, он спрашивает себя: «неужели все это и есть истинное воплощение его давней мечты? Неужели в этом медленном, холодном стоянии и есть тот сермяжный смысл арктических экспедиций, который своим героическим вымыслом ещё с юношеских лет пульсировал в его голове?» То, что испытывал Егор, было именно тем единственно реальным вариантом движения по северным морям. И сейчас, в то время, пока они только начали свое путешествие и шли по Белому морю, весь Северный морской путь готовился к прохождению их лодки. Моря, лежащие впереди – Баренцево и Карское, уже пробуждались от зимы и их лёд отступал под весенним напором солнца. Моря восточнее ещё стояли закованные в лёд, но с предчуствием неминуемого, близкого освобождения. И Чукотка уже вовсю грохотала трубными криками возвращающихся на Родину гусей.
Мыс Керец – входные ворота в Горло Белого моря, не удалось пройти сходу. Ветер валил оттуда, куда нужно было идти. Этой стихией, простеганной северным ветром, дышало и захлёбывалось всё обозримое пространство, в него упиралась лодка и люди. Тепло вытекало из организма неудержимо. Приходилось гасить в себе внутреннюю панику и терпеть в молчаливом ожидании. Это делали все трое. Как то само собой появилось и быстро вошло в каждого фанатическое сопротивление холоду и страху. Это единственно приемлемый, накатанный путь для мужиков в тяжёлых экспедициях.
Сделали длинный галс (сноска – движение парусника без изменения к направлению ветра) в море и вернулись примерно в тот же район, откуда начали, почти не продвинувшись по курсу. Полтора часа скачек по волнам на встречном ветру не дали результатов. Оттянулись назад на пол мили, спрятались за небольшой изгиб берега, отдали якорь. Летая на прибрежной волне, вскипятили чай, перекусили. О. Дмитрий от самого устья Северной Двины ничего кроме сухарей не ест. Егор постоянно выглядывает наружу, ожидая захода ветра и проверяя якорный канат. Отстояли часа три и пошли в ночь. Ветер, действительно, чуть отошел к востоку и этого хватило, что бы пройти мыс. За мысом начиналось Горло Белого моря - труба, вытянувшаяся в северо-восточном направлении, шириной тридцать миль, длинною – чуть больше ста миль.
На спутниковый телефон пришла сводка погоды:
«В Баренцевом море по вашей трассе до 53 гр. северной широты – чистая вода, далее до Варандея лёд 8-10 баллов. В ближайшие трое суток ожидается сев. вост. ветер 8-12 м.сек. Температура воздуха в районе Колгуева, Варандея днем 1-3 гр. , ночью минус 1 минус 3 гр. Проход к Варандею для вас будет возможен не ранее 12 июня. Планируйте выход из Шойны на 2-5 июня. На Варандее придется ждать, вероятно, до 15 июня (по сценарию прошлого года), но там могут помочь ветры западной четверти выйти раньше. Будем наблюдать и ждать благоприятного момента. Ирина Думанская.»
Стало раздувать. Волны шли из моря друг за другом, и можно было видеть, что прибавилось пены на их гребнях, и они как мазки белой краски мелькали то здесь, то там. Ветер был встречным и, делая галс, лодка уходила от заснеженных берегов. Через какое то время берега исчезали совсем, лодка продолжала с грохотом срываться с волны в ложбину и у каждого из трех были примерно одинаковые мысли: «Когда она развалится, вот сейчас, или есть нам еще полчаса?»
Глядя на идущие чередой, чёрные, хлёстко бьющие в корпус валы, на седой от снега, далекий берег, слыша поскуливание озябшего ветра между глухими ударами в борт, Егор опять и опять слышал голос своего сомнения, от которого отдавало тоскливой безысходностью: «Рано, рано идем!»
«Нет, не рано», - тут же отвечает ему кто то второй, - «видишь море чистое, льда нет!, нормальное море, которым можно идти и идем. Это холод. Его нужно перетерпеть, впереди – лето, отогреемся! И хватит скулить!»
Отец Дмитрий неподвижно сидящий у борта, и заворожено всматривающийся в черные, атакующие валы, вынимал молитвослов из кармана непромоканца, стаскивал с головы меховой лётный шлем так, что его длинные волосы начинали метаться в ветровом потоке, несущемуся с грота (сноска – основной парус), крестился и начинал читать акафист Святителю Николаю. С первых же слов отца Дмитрия, Егор испытывал облегчение, как будто отходил отсюда в какие-то безопасные места. Даже волны, понукаемые невидимой рукой, теряли свою холодную, немилосердную агрессивность. Потом приходили строчки повторяющиеся, которые нужно было петь и все втроем пели их, и это простое пение в ту же минуту освобождало каждого из них от пленения морем. После молитвы приходило успокоение, волны и ветер уже не казались запредельными, и даже начинало хорошо «ехаться». Так и мчались почти сутки с хорошим ветром, и в сером ненастье.
И вдруг вышло солнце и осветило белые берега, какую то реку, скованную льдом, и сразу же потемнели серые, в белых гребнях валы. Прошли Горло.
У острова Моржовец «уперлись» в приливное течение, которое не смогли перебороть на веслах. Гребли крепко, по 10 минут, быстро меняя друг друга. Бросили якорь и переждали прилив. Отлив был не лучше, он подхватил лодку и со скоростью 4 узла понес на запад с дальнейшим сваливанием к югу. На навигаторе было видно, что лодка находится у границы потока, а северо-восточнее, в трех милях «работает» поток, но уже северного направления. Надо было как то прорываться в зону попутного течения. И опять полуторачасовая гонка на веслах, и вот навигатор начал показывать положительную скорость. Потом под парусами было полтора часа хороших ходов вдоль берега, Егор прилег в каюте и не раздеваясь, заснул… Проснулся от ощущения тревоги, от грохота моря и воя ветра. Лодку швыряло и било. Ноги в унтах замерзли как зимой. Он выскочил наружу. Море было изрыто свирепыми волнами, ветер нес сплошную пелену снега, сквозь метель, совсем рядом, колыхались черные скалы берега, грот был спущен, ходов не было, стаксель (сноска – передний парус) «не выгребал», лодку сносило под скалы. Взгляд Андрея передавал ужас и мольбу. Егор кинулся к носовому багажнику, открыл люк, пытаясь вспомнить в каком мешке лежит трисель (сноска – штормовой парус, ставится на месте грота) – только он в паре со стакселем на таком ветру, мог дать ход лодке. Руки лихорадочно перебирали мешки, пока он не стряхнул с себя нервозность, замер, вспоминая. Он больше не оглядывался на скалы, после того, как первый раз увидел их совсем близко. Он выхватил трисель – грубый лавсан для тяжелой погоды, и поднял его на мачте. На все это ушло несколько секунд. Парус рванул, и дрожь прошла по корпусу лодки. Егор, удерживая в руке шкот, видел как лодка, заваленная ветром на правый борт, лениво и нехотя, медленно переваливаясь через прибойные валы, стала отходить от берега. Это был последний шквал перед Шойной, посланный для уравновешивания земных сил. Он должен был придти раньше, в отместку за Горло…
Берег ритмично уходил, отдалялся на безопасное расстояние, и это воспринималось как спасение, так что впервые вспомнилось: «А вот теперь, брат, давай подумаем о том, для чего мы здесь? Мы можем только-то всего - что молиться за Россию».
Уже два часа виден маяк Шойны, а теперь уже и домики поселка. Вызвали по рации Шойну – тишина. Пошли туда, где угадывается устье реки. Первая прибойная волна, невидимая с моря, провалив нос и задрав корму, понесла лодку к берегу. – «Мама!» - пискнула душа. И тут же вторая волна, еще круче, и быстрее подхватила, закончив свой бег сильным замедлением – протащились днищем по мели. Еще три четыре волны с шумом пронеслись мимо лодки, волоча ее брюхом по песчаной мели, пока не перебросили ее через песчаный бар и не препроводили на глубину залива. Далее пошли на вёслах и отдали якорь. Андрей в болотных сапогах со швартовом в руках, бредет к берегу. Отец Димитрий поднимает глаза и видит крупную надпись на сарае: «НУ, ВЫ ПОПАЛИ», оканчивающуюся тремя восклицательными знаками.
В избе, которую занимала администрация поселка, было тепло, как может быть тепло только от печки, и был вымыт линолеумный пол. Очень хороший, но сдержанный разговор, произошел с председателем, но еще лучшим было продолжение этого разговора уже на улице. Здесь они простояли с Егором, и полчаса говорили о ситуации в Шойне, невольно переходя к ситуации в стране. Председатель говорил убежденно и с чувством, глядя в сторону, пряча наворачивающиеся на глаза слезы.
Прибывшим выделили комнатку для ночевки, с печкой и кроватями в два яруса и направили в школу договориться о проведении Литургии и крещения. Школа располагалась в одноэтажном бараке. Здесь так же было все чисто вымыто, стараниями русских женщин, не умеющих работать плохо, никогда не боявшихся грязной работы и умудряющихся, при этом, сохранять свою чистоту. Директор школы, очень приветливая женщина, вдруг отказала в помещении для проведения службы.
– Поймите, я не могу принять вас в школе, меня могут просто уволить за это. Поймите меня. Я попробую договориться с директором клуба, что бы вы провели службу там.
- А кто запрещает? – удивился отец Димитрий.
- Вашингтон! – пояснил Егор и посмотрел на отца Димитрия, - больше некому. Его команды не может игнорировать никто, даже наш президент.
Шойна, когда-то процветающий промышленный рыболовецкий поселок, добывавший рыбу Белого и Баренцева морей, и стоящий на караванных путях, сейчас являл собой жалкое зрелище. В середине 90-х, рыбный промысел обо что-то споткнулся и организованно разладился, рыбалка закончилась… Народ, даже не понял что произошло. Предчувствуя безпросветно длинную беду, многие уехали на материк, кто куда… Оставшиеся влачили жалкое существование. Притихшие или спившиеся без работы в ожидании…, нет!, не хороших перемен, в перемены здесь уже перестали верить. Было видно - здесь тихо и смиренно ожидали простой смерти…
Крестный ход сразу же стал «мировым» событием для посёлка, и, хотя мужики находились в тундре - били впрок пролетного гуся, женщины принесли в клуб на крещение к отцу Дмитрию своих детей. В их взглядах светилась решимость на преодоление своего смущения, и одновременно - торжественность приобретения может быть главного в их материнской жизни. Крестились и несколько взрослых. Вглядываясь в лица людей, проживших большую часть своей жизни, на самом краю земли, Егор пытался понять - что привело их к священнику? Приняли крещение 28 человек.
А потом была Служба. А перед этим отец Димитрий проверил Егора как потенциального певчего и сидел с ним накануне вечером, разбирая текст Литургии, отмечая карандашом тексты. Егор, с оконченными в детстве, тремя классами музыкальной школы, по мнению отца Димитрия, вполне годился на эту роль. Хотя, сам Егор сжимался в комок, когда слышал свой несуразный, незнакомый голос, одиноко звучавший в тишине зала.
. Местные жители Шойны, числом около тридцати гурьбой стояли перед священником, облачённым в жёлтую рясу и смотрели на это действо во все глаза. Было видно, что большинство из присутствующих никогда не были на службе. Поначалу это походило на угрюмое противостояние, так что Егор всё время ожидал момента ухода этих людей. Но прошел час и никто не ушёл, не затеял перебранку друг с другом, люди продолжали непривычно для себя стоять, и никто не присел на пустые у стен лавки. Что то их удерживало от расслабления, от того, к чему привыкли на воле. Попав первый раз на службу, люди сами нашли правильную нить поведения. Кто-то даже крестился, кто то просто смотрел на батюшку и хранил покорное молчание, едва понимая слова службы и смысл происходящего, молча терпел, невидимо набирался и получал…
…Река Торна, простояв семь месяцев в оцепенении полярной ночи, наконец, тронулась, и лодка моментально оказалась заблокирована льдинами. Старые льдины, лежащие на берегу, плавились в тепле. Прорывая в песке траншеи, в море сбегала талая вода. И надо было уходить, потому как вплотную подступила Арктика и уже потянулись нескончаемой чередой звонкие просторы морей, и новые земли, затерявшиеся в этих просторах…, и опять - моря, своей уплотнённостью жизни – самые яркие и живучие, в чём только может удостовериться человеческая душа, и чего едва способна до конца постигнуть... И всё это, на счастье, находилось совсем уже близко, и принадлежало, тоже - на счастье - будущей жизни!
К мысу Канин Нос подошли через сутки к вечеру. Последние мили перед мысом с боковым ветром лодка летела «как из пушки». Чёрные скалы Канина Носа торжественно разворачивались, показывая себя людям. Впереди уже открылся простор Баренцева моря – черная вода в блеске белых гребней пены. До мыса пол мили.
- Что то не хочется туда лезть - кричит Егор, - На той стороне получим этот же ветер, только в лоб! Андрей, давай, к повороту!!!
Развернулись, и пошли «скакать» по волнам на встречный ветер. Лодку вдавило правым бортом в воду, волна короткая не давала набрать ход. Судя по видимому издали ржавому корпусу корабля, выброшенному на берег, продвижения почти не было.
Конечно, надо было добавить парусов, но Егор ещё долго рулил в молчании, блуждая взглядом по унылому берегу, парусам, встречая волну, как будто искал оправдания будущему риску, к которому себя готовил, и всё тяжело, с каким то стоном, вздыхал, пока не прокричал сидящему рядом Андрею:
– Приготовься поднять грот полностью, когда я уйду на ветер! – И, приоткрыв люк, крикнул отцу Димитрию, что бы он переместился на левый борт.
Лодка пошла на ветер, грот дрогнул и неуверенно заполоскал. Андрей орудовал у мачты. Егор, резко перекладывая румпель, с трудом удерживал лодку носом против ветра. Андрей набил фал (сноска – снасть, с помощью которой поднимают паруса), и грот встал во весь свой рост. Егор свободной рукой перехватил гикошкот, (сноска – снасть для управления гротом) другой – румпель. Андрей метнулся от мачты и добрал стаксель шкот. Лодка завалилась на правый борт и медленно, неторопливо, но было видно - пошла! Напряжение тросов, держащих мачту с парусами, Егор чувствовал физически, до боли, в собственном теле. Но лодка, пригнувши мачту и взмахивая парусами в своих резких бросках, когда переваливала через валы, терпела. Егор это чувствовал по её состоянию и напряжению, с которым она противостояла встречному ветру и морю, как будто держал её трепетную и живую, в своих руках, и медленно понимал - получается…
– Отец Димитрий, молись, дорогой!
Отец Димитрий, оглушенный ударами волн в фанерный барабан корпуса, лежал на левом борту и что бы не улететь на другой борт, ногами упирался в потолок каюты. «Господи, помилуй, спаси и сохрани!» - просили все трое и отчётливо видели, что лодка медленно, но всё же уходит от мыса.
Вышли, наконец, из волновой толчеи, образовавшейся у мыса. Подошли к берегу, летая на волне, отдали якорь. Под днищем два метра глубины, ветер с берега, но быстро разводит волну. Новая ветровая волна рвет встречную зыбь, накатывающуюся на унылый берег из Баренцева моря. Лодка как утка ныряет в волнах, но это лучше чем метаться по морю в такую погоду. Заползли в каюту. Пожевали, но отец Димитрий опять ничего не ест. Угрюмое спокойствие на лицах. Невидимая буря внутреннего напряжения никак не прорывается наружу – это нормальное состояние мужчин в экстремальных моментах. Медленно идет время. Мысль, что сорвет с якоря и выбросит на камни – главная, постоянно сверлящая мозги. При таком волнении тяжёлую лодку на берег не вытащить – разобьет о камни, и ничего не успеешь сделать. Остаётся неудобный, но единственный вариант - стоять на якоре вблизи у берега, летать на волне, терпеть, и дожидаться своего часа.
Слившись воедино с лодкой под низким потолком рубки, безмолвно принимали её броски и ждали. Отец Дмитрий прочитал акафист Святителю Николаю. Подождали ещё. Ветер вроде бы чуть ослаб. Или показалось? Затаились, внутренним тонким слухом на десятки раз, прощупывая звуки моря, и улавливая в этом однородном шуме малейшие изменения. «Пошли, что ли?»
Оба паруса пошли вверх. Шкоты растравлены. Подтянулись к якорю, паруса «забрали», пошли курсом на Канин нос. Ветер отошел к северу, хорошие хода. В ритмичные удары волн по корпусу вплетается непрерывный звук шипения воды за кормой – первый признак хорошего хода. Ржавый корпус корабля на том же месте. Мыс Канин Нос темно-коричневым исполином, рассекал морское пространство на две части – Баренцево и Белое моря. Здесь, на границе двух морей, в противоборстве течений и толчее волн, в которых купалась маленькая лодочка, вдруг явно высветилась мысль:
«Хорошо бы на самом мысу поставить большой православный крест. Здесь пойдёт супостат, что бы проскочить в подбрюшье России. Здесь его и надо встречать».
Лодка проходит мимо мыса, и какое то время устремляется дальше на север, в простор Баренцева моря, а потом подворачивает на восток, исполняя плавное, торжественное и красивое действие: одновременно потравливаются шкоты – радостнее этого, вряд ли можно что либо придумать! За мысом ветер довернул до западного и стал попутным – первый раз от самого Архангельска!
Весь день лодка шла вдоль отвесных скал, составляющих северный берег полуострова Канин. В черных, выбеленных снегом берегах - суровость и неприступность мест. Обойдя мыс, как будто выплыли за пределы собственной жизни, и шли теперь как первопроходцы, едва справляясь со своими переживаниями. Трудно было соотнести это место с двадцать первым веком – эти скалы и беспрерывно обрушивающиеся на них море были такими же, как и тысячи лет назад, когда их действительно впервые увидели люди. Попутный ветер еще не развёл волну, лодка хорошо шла – об этом говорили меняющиеся в своем положении суровые отвесы полуострова. Лодка просто летела, от этого Андрей веселился и пел.
… Два года назад, в порыве вдруг найденного правильного жизненного пути, Андрей, не имея проекта, своими руками начал строить парусную яхту. Из этой затеи с первой попытки ничего не вышло – слабый корпус, лишенный конструктивного набора, сшитый из реек простыми саморезами, так и остался лежать в огороде. Но дух кораблестроителя, пройдя эти испытания уже готов был к новым, неожиданно выпавшим путям.
Вскоре судьба свела его с Егором и поставила опять в начало пути. Идею Крестного хода он принял как должное событие, созвучное той реально существующей мелодии, исходящей из глубин его собственной души.
Тем не менее, Андрей был настолько ошеломлён условиями почти зимнего плавания и остротой восприятия опасности, что признался отцу Димитрию в том, что не пойдет больше никогда в морские походы. Единственное, за счёт чего он держался на плаву – была характерная его натуре стойкость, благодаря которой он тянул «на зубах» и, не всегда осознавая зачем, просто молча нёс свой крест.
Из люка появилась голова отца Димитрия. Увидев дивные, суровые скалы, и, почувствовав хорошие хода, он одобрительно воскликнул и перебрался к мачте.
На самом деле, они входили в летнюю область полярного дня, где трудно зафиксировать движение времени. Время идет мимо тебя, и ты не знаешь, что с этим делать. Пока ты неспособен воспринять ускользающий от твоего понимания этот северный мир, которому раскрыты настежь твои чувства, и который напрямую связан не с тобой, а с твоим сумасшествием. Ты не можешь удержать самого себя в пространствах, которые наблюдаешь, в которых дрожат мысы далёкого берега, а тысячные стада темно-коричневых, сосредоточенных на возвращение уток пролетают над лодкой и уверенно уходят в пустоту моря, в сторону невидимой Новой Земли. И только звук штевня лодки, с хрустом режущий мокрый береговой песок, с недельным опозданием возвращает тебя в знакомую тебе, твою собственную жизнь…
Гидрометеоцентр, совместно с Архангельской службой погоды дружно ошиблись – оба давали устойчивый восточный ветер. Это уже не первый случай, когда по молитвам отца Димитрия ветер прекращался, или уходил от встречного. Если бы Андрею кто-то сказал подобное, он вряд ли поверил. Но здесь не было ошибки – погода откликалась на молитву священника! Андрей берег в себе это свое открытие, от которого захватывало дух. После пережитого за последние сутки о. Димитрий и Егор спали в каюте. Андрей рулил, находясь под впечатлением окружающих его картин. Лодка быстро шла с попутным ветром в двух милях (сноска – миля морская – расстояние, равное 1852 метрам) от берега, и эта динамика хода и строгая неприступная природа олицетворявшая, вполне потусторонний, недосягаемый раньше мир, держали его в состоянии ликующего смятения.
В этом царстве холода, в этом несуществующем, но отчетливо видимом мире, солнце, в половине первого ночи, наконец то, нашло узкую брешь в пластинках облаков и проявило себя и горело не стихая 20 минут, пока Егор, заступая на ночную вахту, менял Андрея. Короткий взгляд на паруса, на дисплей навигатора, потом на стрелку компаса, шкотами, один за другим тронул паруса, настроив их под ветер, опять сверился с навигатором и зафиксировал компасный курс. Оставшись один, перехватил румпель в левую руку и, прочно стоя на ногах, через прогал парусов вдыхая безконечность моря, широко перекрестился, и произнес:
- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь… – начал он Утреннее Правило.
– Боже, милостив буди мне грешному… – Этой фразой он как будто проваливался куда-то покорным своим телом, уже не принадлежащим ему самому. Егор всегда улавливал этот узловой момент молитвы, когда его душа, облегчённо вздохнув, отходила в невидимые Руки Создателя.
- Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое – говорил Егор, а сам совершенно знал, по какой-то проявившейся мгновение назад внутренней своей радости, что Господь слышит его. Помилует и очистит. И свет этот, затепленный в душе, уже вел дальше:
- Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Святаго не отыми от мене – просил Егор, и это было тонкое, едва слышимое, прошение смиренного существа, у которого не было никакой опоры в этот момент кроме своего невидимого Отца….
- Спаси Господи люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы Грядущему Благоверному Государю и Отцу нашему (егоже имя Ты, Господи, веси) на сопротивныя даруя и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство и Государственность…
Молитва шла упругим, живым потоком, которому вторил шелест моря и устремлённость проносившихся над парусами чаек. В конце он перечислил имена всех близких, друзей, православных христиан, попросил у Господа дать им помилования и спасения. Попросил за усопших, прочитав давно заученный, долгий список их имен.
Берег по правому борту резко пошел к югу, заголубел, поблек и вскоре растаял в морской дали, так открылся простор Чешской губы, куда и потянуло приливом лодку. И как не пытался Егор сопротивляться течению, лодку заваливало к югу и сносило в губу. Течение было явно сильнее парусной тяги, и надо было опять разрифить (сноска – увеличить площадь грота) грот и попробовать на полной парусности вырваться из вязких потоков течения. Но ветер! Если бы он был меньше. И волна, откуда она взялась? Отец Димитрий и Андрей спали, будить было жалко. Привёлся к ветру и, метнувшись к мачте, резкими движениями поднял грот на всю высоту, и назад, к румпелю! Лодка выросла парусами и удивленно и нехотя, медленно разгоняясь, пошла к горизонту. Ветер давил в паруса, стараясь положить их на воду, но 200 килограмм свинцового балласта, (которые в момент рождения на бумаге этого породистого парусника, с неизменной ухмылкой, послал в чертеж Сашка Каргополов), сопротивлялись с постоянством вечного тяготения, не оставляя ветру и волне никаких шансов. Боковая волна вставала вертикально у борта, готовая многотонной массой сорваться внутрь и махом завершить все дела, но в последний момент ныряла под днище…, и лодка, грациозно и без усилий, съезжала в ложбину, что бы тут же предстать перед следующей волной. Егор приоткрыл люк, глянул на стрелку навигатора, и краем глаза, увидел как спят Андрей и батюшка. Можно было видеть их головы и тут же почувствовать, спят они, или лежат с закрытыми глазами. Андрей повернул голову и вопросительно посмотрел на Егора. Егор, в ответ, поднял вверх большой палец в рукавице и закрыл люк.
Стрелка навигатора показывала почти на восток, в сторону пока еще невидимого берега, на устье реки Индиги. Туда и шла лодка, что было блестящим результатом сложившихся в противоборстве сил.
Хождение под парусами, есть стремление человека соединить в себе стихии моря и неба и, непременно, послать в этот простор лепесток паруса - этого простого устройства, будто выпорхнувшего из глубин человеческой души. И какое удовольствие - управлять чистым, без мотора, парусником, и иметь возможность идти в любую точку океана. И ощущать неустанную парусную тягу, когда корабль, повинуясь человеческой руке, бесшумно рвёт морской простор! И только шелест моря и ритмичный стук волны о корпус, и, медленное вращение далёких берегов будут подтверждать округлость Земли и конечность любых земных направлений. Сколько бы лет вы не просидели за румпелем парусника, вам всегда будет сопутствовать удивление, и тонкое ощущение восторженности.
Волны катили и катили и Егор уже долго рулил, уходя всё глубже в настрой уже мистического движения. Мир словно отошел на второй план, осталась живость моря и умиротворение, в которое вошёл…князь Святослав. Егор приободрился, чувствуя его в себе, угрюмого, внутренне нацеленного на невозможную и дерзкую, не соответствующую реальным раскладам сечу, но уже подсвеченную изнутри горним светом, переливающим само дерзновение, как разрешение свыше, в сердце Святослава.
-- Всё время думаю: нам бы так, как тебе. Не завидую, конечно, мы ж - одно. Ты всё сделал правильно, блестяще, как стали говорить в России через тысячу лет – «как по нотам».
Но сейчас мы не набираем духа, что бы их разбить… Опять они взяли нас в полон, лукаво взяли… Посулили «новую» жизнь, и свободу конечно… Но свободу пустую, свободу в их понимании. Уж какой раз, на одни и те же грабли наступаем! Кого подкупили, кого соблазнили, остальных – обманули и бросили. Многие в плен добровольно ушли … Их вряд ли вернуть – у них родина теперь не Россия, и душа не в России, и серебро не здесь – увезли и сдали казну супостату. У тебя другой был вариант, чистый…, ты освобождал русичей от хазарской неволи, они жаждали вернуться в Русь, горели этим, все как один… Но сейчас мы не набираем духа, что бы сбросить с плеч вражину. Не набираем, пока…
Лодка самостоятельно шла неизменным курсом, безустанно рубя боковую волну, и не требовала внимания от Егора. Море было прежним. Егор вздохнул и высказал сокровенное:
-- Но ничего, княже… Господь скоро пошлёт нам скорби, как сказывали наши Святые отцы. Тогда мы мигом дух наростим, с тобой, может, сравняемся. Молись, князь. За последний русский бой! Молись… Скоро соединимся…
...Они шли еще четыре часа и уже давно зарифили грот, (сноска – взять риф – уменьшить площадь паруса) потому что ветер усилился и страх, к которому трудно привыкнуть, ползал по поверхности и внутри тела, где хотел, когда через муть непогоды проступила земля. Навигатор показывал, что они находятся напротив устья реки. Но впадения реки они не видели. Ветер, лишая возможности спокойно ориентироваться, безшабашно гнал их вперед, быстро сокращая расстояние до берега. Надрываясь в воображении, в поисках устья реки, они во все глаза высматривали невидимый фарватер. И как это всегда бывает, в самый последний момент они увидели провал в берегу, похожий на вход во внутреннюю гавань забитую льдом. И влетели в неё, срывая с мачты «залипший» на вантах (сноска - тросы, которые держат мачту) грот и, огибая песчаную отмель, закричали в три голоса, одновременно увидев избушку.
Они в избе! Они успели! И сейчас слышат, как в море ревет ветер уже сутки после того, как они обошли Старую Каргу – большую, узкую, песчаную косу, закрывающую бухту от волн разъяренного моря, и удачно зачалились в устье реки Индиги. На приливе они, надрывая глотки, протащили лодку по мелкой воде к берегу, и теперь она обсохла и, завалившись на борт, лежала на песке, в компании нескольких стамух (сноска – ледовая глыба), заброшенных сюда большим приливом. Ветер с океана сотрясал избу и дребезжал стеклом окна. Как хорошо и покойно было слышать этот звук. Но вместе с тем было и странным, что они здесь, а не в море. И это чувство все сильнее звучало в душе Егора. За пятнадцать дней он уже втянулся в море, ушел в поток морского таранного хода, где страх, опалённый в горниле переживаний, видоизменился и стал условием самой жизни.
И вот здесь, в этом защищенном от всяческих бед месте, отец Димитрий вдруг объявил, что дальше он не идет.
Он сказал, что скорее пойдет пешком по берегу, но на лодке больше не поплывет. Он не может больше пересиливать весь ужас этого плавания, постоянного ожидания момента гибели. Батюшка говорил твёрдо, как о деле, окончательно решенном.
- Я не могу больше! Я плачу!
Это было как снег на голову. Андрей и Егор молчали, видя решительность отца Димитрия. То, что было впереди, о чём мечтали, куда стремились, вдруг сделалось для отца Димитрия невозможным, душа подавлено молчала.
Только здесь, в избушке открылось Егору, что не море сломило отца, так что он отказался от еды пока они шли по Белому и Баренцеву морям, не жуткий ужас за свою жизнь в тех морских условиях, в которых они шли до Индиги. Действительно, неужели те испытания, с которыми вполне справлялись Андрей и Егор, могли вывести из равновесия священника? Священник Димитрий полной мерой принял воздействие тёмных сил, которые устремились на сердцевину Крестного хода – священника. Для того, что бы устоять в духовной брани, отец в самом начале плавания принял пост как дополнительное оружие к своей молитве, никому, ничего не объясняя.
Вот почему так тяжело шло само плавание по Белому морю! Егор не узнавал себя – как трудно решались самые простые вопросы, душевные усилия не находили опору и проваливались в вязкую топь невозможности, не то - моря, не то – погоды, не то ещё чего то… – всё это было наполнено неявным, ускользающим духом постоянного противления людям. А на отца Дмитрия эта невидимая «рать» навалилась, конечно, в большей степени.
Но то, что предлагал отец, рушило мир, в котором они шли и который, вопреки прошлым прогнозам и нынешним страхам, начинал благополучно выстраиваться. Егор понимал весь трагизм и неосуществимость варианта, который предложил отец. Он принялся объяснять отцу Дмитрию о невозможности такого решения, что по берегу не пройдешь и десяти километров, как упрешься в воду, которую не переплыть, и, что разделившись, они потеряются. Самое жуткое было то, что решение, принятое отцом Дмитрием казалось твердым.
Егор, всегда раньше, находивший какие то выходы, лежал ошарашенный, и поверженный. «Как же мы пойдем вдвоем? Как же Крестный ход без священника?!» Все, что начало выстраиваться, и налаживаться, вдруг мигом превратилось в ничто, будто кто то погиб.
Рано утром Егор вышел из избы, и сразу же, в 15 метрах от себя, увидел двух гуляющих по старой травке гусей. Взгляд зафиксировал короткий миг их свободной, никем не потревоженной жизни, и тут же, с появлением человека, они вспорхнули как голуби, и ушли в провал берегового обрыва. Они планировали вольно, меняя угол атаки своих крыльев, ощущая упругость воздуха, при этом, стеклянными бусинками глаз не спускали взгляд с человека. Снова природа явила свою дикую красоту и разом увела Егора от всех предчувствий и проблем. «Будь, что будет» - сказал он себе, но с предчувствием, что всё образуется.
Река Индига ещё стояла подо льдом. Одноимённый поселок был в восьми милях выше по реке. Взяли с собой икону Божьей Матери Державную, священническое облачение, все для крещения и Литургии, спальные мешки и пошли по тундре.
До Индиги шли шесть с половиной часов, по снегу уже насыщенному водой, через овраги и увалы, продирались через заросли карликовой березки. И везде вспугивали куропаток, этих резких птиц, часто машущих крыльями в ломанной траектории своего полета и неожиданно переходящих на планирование. Куропатки отлетали от людей на безопасное расстояние, а потом совсем не по - птичьи быстро бежали по снегу. Гуси, подняв головы и замерев, настороженно смотрели в сторону людей. Ручьи и речки в своих узких долинах бурлили под многометровой толщей снега, и, пробив снежный завал, выходили на поверхность, показывая свою стремительную, с коричневатым оттенком, воду и люди переходили их по снежным заносам – мостам. Необъяснимо желание человека отыскать взглядом поток воды, упорно подмывающего берег или перелетающего через камень и подойдя, постоять несколько секунд, распознав в динамике воды что-то знакомое по жизни, от чего трудно оторвать взгляд… и удовлетворенно пойти дальше…
Поднявшись на крыльцо сельского совета и открыв дверь, сразу же услышали громкий мужской голос.
- « Ты, что ж, творишь?! Ты думаешь, я не знаю, кто там мутит воду, почему с меня сняли триста тысяч! Это твои проделки! Я вижу твою рожу! Раз я далеко, так можно и деньги содрать с района? Я до тебя доберусь! Я приеду! Вот только подвернется вертолет, я до вас доберусь! – орал мужик, а потом кинул трубку на рычаги, и пробурчал: – «не хочет слушать!». И хмурый взгляд его, уткнувшись в бородатого отца Дмитрия, замершего в дверном проёме, вдруг просветлел и пролился радостью, будто увидел пропавшего сто лет назад своего друга.
Как они узнали позже, Председатель Индиги уже успел сделать большой жизненный круг. После военного училища и службы на подлодке «Перестройка» вытолкнула его из тишины морских глубин и вернула в отчий дом, в Индигу. Здесь, среди своих разновозрастных земляков, офицер – подводник, насквозь пропитанный угрюмостью северных военных морских баз и полигонов, но не растративший ещё всех своих жизненных сил, впрягся и потянул лямку управленца. Каково было его удивление, когда вместо прямого, милого и понятного «пути созидания», он сразу же уперся в присутствие новой, но чужеродной и злобной, завуалированной под добро, воли, привнесённой в чистоту любимого Отечества… «Петрович» злился, огрызался, грозил, но чужеродная цель почему то продолжала выполняться, подобно тому, как валилась бы в пучину подводная лодка с заклиненным рулём.
Он только недавно начал понимать с какой непреодолимой, невидимой силой ему выпало встретиться. Её, грязной, вроде бы и нет, но она, негласно и криво, правит и работает на разрушение всего живого. И вот уже заскрипела деревянная табуретка под председателем поселкового совета, и потускнел взгляд подводника – героя, и тоска протянула через всё тело и душу…
В посёлке отец Димитрий отслужил Литургию и окрестил двадцать человек. На следующий день, когда они вернулись к лодке, отцу Димитрию исполнилось 33 года.
Он уходил по ночам из избы и бродил по тундре, в пространствах мягкой солнечной ночи, почему то, со спиннингом в руке и фото-рюкзачком за плечами. О чем он думал в этих ночных прогулках, что вспоминал, на что решался? И стоял, еле видимый, на высоком мысу, в свой немигающий долгий взгляд вмещая всю безбрежность спокойного лежащего перед ним моря. Молитва сама текла из души, достаточно было видеть уходящую в недостижимую для человека безбрежность уже не земной стихии, где сердцем узреть растворённый в морской дали любимый Образ…
Гидрометеоцентр передал, что Врандей блокирован льдами. Обстановка может улучшится только с появлением ветров южной четверти. По прогнозам, это через 6-7 дней.
А в субботу, перед Троицей собрали букеты, из карликовой растительности и украсили ими избу, где воцарилась большая икона Божией Матери и весь иконостас Святых. В воскресение отец Димитрий в Пасхальном облачении, в присутствии еще двух человек и сущей северной природы, голосом необычным для этих мест, повел службу. Чёткий, ритмичный строй Богослужения, запах ладана, мистическая волна молитвы, омывающая первозданную, живую тундру, людей, и, устремлённая в синий простор неба, были настолько осязаемы и невероятны, так что Андрею все время хотелось притронуться к облачению отца Дмитрия, проверяя достоверность происходящего.
И только приняв Святое Причастие, произошла временная победа: отец Дмитрий сообщил, что он, конечно же, идёт дальше, идёт на лодке… Он действительно изменился, это почувствовали остальные.
А впереди было только хорошее, и коридор Северного морского пути уже приоткрыл свои ветреные проливы. С ежеминутным ненасытным желанием освобождалось море от ледяных оков, как это всегда случалось - без объяснения причин, по высшему, несокрушимому соизволению…
- «Дым. Вижу дым!» - крикнул отец Димитрий, разглядывая берег в бинокль.
Они шли от Индиги третьи сутки по хорошей, спокойной погоде, то, поднимая паруса, то садясь за весла. Солнце работало. Из закрытых внутренних бухт, где еще стоял лед, поднимался белый косматый пар. Море было чистым, оно нехотя преломляло свое зеркало на ленивой и плавной волне, и каждый знал, что эта ласковая погода непременно закончится ветром и волной, и это знание держало души металлической хваткой, что каждый не один раз подумал, что лучше уж ветер.
Егор перехватил бинокль и сразу же увидел, как человек выскочил из дома и тут же вернулся назад, явно не исполнив задуманного, и больше уже не появлялся. Лодка долго заходила в большую, существующую даже на мелких географических картах Колоколкову бухту, обходя банки, на которых моментально вскипала совсем незаметная до сих пор волна, острый гребень которой раздирался в водяную пыль, непонятно откуда здесь взявшимся ветром.
На берегу, у самой воды, стоял мужичок в телогрейке, небольшого роста, лет шестидесяти, хотя можно было запросто ошибиться лет на десять - пятнадцать, и улыбался. Они высадились на берег и подошли к нему. Тот протянул руку и как будто разом открыл всю глубину своей прошлой жизни, тихо представился: - Васька.
Потом повел их к единственно «живому» бараку, где был длинный коридор, заваленный столетним хламом и отворял двери одну за другой, показывал:
. -- Можете здесь располагаться, или дальше, но здесь печка цела…
А за окном старого, разбитого ветром барака горел полный день и ходило вокруг, не проседая, жаркое солнце, и гуси паслись табунами безбоязненно, и юго - восточный ветер гремел листом железа на кровле.
Два дня на Тобседе была солнечная погода, с настоящим, даже подозрительным теплом, но на третий день грянул ветер и вывалил из низких туч на тундру, на гусынь, торчащих из земли корягами, долгую лавину снега. Ветер стал заходить в губу и притащил уже за собой волну, а лодка на двух якорях плясала, казалось, предсмертный танец, и кричала про близкую опасность, и люди оцепенело смотрели на нее с берега. И соображали, готовили себя к непонятному действию. А потом ветер взял и стих! Вот и все!
- Нет, лета не будет! – категорично сказал Василий, вглядываясь в буйство природы через дребезжащее стекло и махнул рукой.
Этот человек, казалось давно уж раздавленный безжалостным катком реальной жизни, но невероятным образом сохранившейся душой, с единственным, оставшимся неизменным свойством – ежеминутно жил полной жизнью. Он поднимался в атаку, он устраивал себе авралы, он бежал куда-то с чайниками, бежал на какие-то дела. При этом был весел, хотя суета вокруг печки вообще не предполагала веселости. При всей своей шустрости он оставался мужественным и готовым на смерть за ту невидимую, не пойманную самим собой идею, которая не угасала и жила в его характере всегда. И к отцу Димитрию он обращался не иначе, как «святой отец». Но это было пронизано тем естественным чувством, с которым, русский человек, отстранив себя, мог довериться священнику, как святому.
Он рассказывал про свою жизнь, яркие приключения и неожиданные повороты судьбы и, как бы оглядывая все это сверху, говорил: - Нет, если вернусь в Нарьян-Мар, обязательно попаду в тюрьму. Нет, я лучше здесь, на Тобседе…, – это была центральная мысль Василия, в которой он формулировал свое предельно простое знание собственной жизни, да и жизни вообще. Поэтому, последние 18 лет он безвыездно жил на Тобседе, охраняя то, что осталось от большого рыбопромыслового хозяйства, в прошлом одного из ведущих северных рыболовных колхозов.
Но, природа! В море, приподнимаемые рефракцией, встают несуществующие земли, даже горные хребты и видится вертикальная черточка никогда не стоящего здесь маяка, и ленивая зыбь, накатывающая на берег со стороны Новой Земли, вдруг встает крутой волной на первом и втором баре, и высокий гребень его съедается ветром, и осёдланный радугой, превращается в солнечную, видимую глазом пыль.
И песчаный пляж, твердый как железобетон, подковой охвативший приподнятый берег, на котором отпечатался собачий и человеческий след, ушедший куда то к горизонту и уже не существующий там, но еще живущий здесь.
И могучий корабль - барак, как музей, набитый долгой историей, со множеством удивительных предметов, когда то необходимых для северного, стрёмного и фантастически добычливого ремесла и быта, с остывшими к этому времени сотнями молодых голосов, оставленный жизнью, как последний в семье все не умирающий дед, быстро проживший и молодость, и уже успевшую забыться, старость.
И лежащие на берегу старые лодки, со сгустками ржавчины дельных вещей и ребрами своих длинных тел, вытащенные «ненадолго» на берег давным - давно, и оставленные здесь навечно в видимости моря и слышимости его, куда приходили по одиночке Егор, Андрей и отец Димитрий, и каждого из них тянуло залезть в лодку и присесть на теплую, прочную банку… Было хорошо вот так, сидя смотреть в каком то непонятном ожидании в сторону невидимого острова Колгуев, или опять увидеть приподнятый в небо мыс, который огибали, когда шли из Индиги.
Попав сюда однажды, в этот далекий северный край, любой мужчина невольно видит себя участником героических северных странствий, в которых смысл жизни сводится к весьма простому и единственному действию – плыть и плыть под брезентовыми парусами все дальше и дальше на север и восток!
И, конечно, вы увидите в Тобседе поблескивающие рваными алюминиевыми боками, воплощение красивой человеческой мечты – самодельные аэросани. А у входа в барак прислоненный к стене может быть ещё лет пятнадцать назад - огромный, деревянный, грубо вытесанный пропеллер. Аэросани непременно должны были родиться именно здесь, потому что застывший в окошке северный простор всегда посылал в головы одну и ту же мысль.
Море просыпалось и меняло своё состояние. Уже первые лучи солнца прошли через толщу зеленой воды и осветили песок и желтые взвеси, поднятые живущим самим по себе прибоем. Где-то, в отдалении белой полосой вспыхнул гребень волны. Но люди не видели всего этого, потому что были поглощены подготовкой к отплытию.
Василий стоит у воды. Егор, возвращаясь от лодки в сапогах, обнимает его.
– Береги себя.
- Да ты сам то, чего придумал! – моментально взрывается Вася, - Такие плавания, сам берегись, и кончай это! – говорит он со всхлипом, но твердо.
Долго снимались с якоря, подняли стаксель, лодка пошла. Медленно уходит берег со стоящим у края воды одиноким, покинутым человеком.
Вновь море, и по прежнему берег по правому борту. И трое в лодке, идущие «встречь солнцу» в поисках почти показавшего себя, но всё ускользающего, того единственного ответа, который уже подступил и томится в душе, и кажется, еще чуть - чуть, и навсегда откроется понимание всего сущего…
Егор меняет Андрея в 12 ночи. Еще светло, но уже ощущается угасание полярного дня. Через час сумерки густели и низкое солнце било в глаза, но ничего не поделаешь – на солнце в этот час и надо держать. Светлая ночь высоких широт будет продолжаться около трех часов. Примерно в половине четвертого начнётся новый день. И когда в 6 утра появится Андрей, его встретит вполне ясное полноценное утро. К этому моменту Егора уже колотит от холода и сырости.
Погода не изменилась, и переход до Варандея проходил на встречный ветер. Ветер был ровный, дул и дул в одном направлении и успел глубоко вспахать море. Лодку резко кидало, даже спать ночью плохо получалось.
Они уже давно находились в каком-то водовороте окружающих их близких и далеких сил. Течение времени, за которым невозможно уследить; ветер, солнце, качающийся, смазанный дождем, берег, вплыли в туман; серое безпросветное ветренное утро, в котором нет и намека на будущее улучшение погоды, и, как прощание с миром, на несколько минут - нестерпимое вечером встречное солнце. Всё это идет своим чередом и натиск настолько силен, что трудно отыскать самого себя в потоке этой чувственной реки, сопровождающей само плавание. «Со мною ли это происходит?» - и нет ответа. И ты опять прилепляешься к этим нереальным, проходящим мимо твоей жизни картинам, молча сносишь свою духовную и физическую немощь, и в любой момент не знаешь, чем все это кончится.
Так шли без остановки трое суток, а воспринимались они как один не прекращающийся день. Уже не вспомнить, что было час или сутки назад. Память стерта, а мозг звенит от недосыпания и тревоги.
К Варандею ветер усилился и утром, когда обходили Гуляевские кошки в районе Русского прохода, вдруг, выросла волна. Это уже не входило в планы, поскольку измотанный организм капризно решил еще предыдущей ночью, что уже отдал последние силы. Однако, надо было принять и это, и пересиливая непогоду, идти.
Когда выросла волна, до Варандея оставалось всего миль пятнадцать. Вскоре была увидена вертикальная черточка, висящая на горизонте без берегов, откуда с воем валил ветер, там, и предполагался Варандей. Егор сидел за румпелем уже 12 часов и пытался загнать остатки энергии в глубину своего продрогшего нутра, напрягался, силясь удержать их, кряхтя и постанывая, но тепло вытекало из тела, просачивалось, как вода из худого ведра. Он устал от холода, недосыпа, постоянной тревоги и никак не мог приспособить свое опустошенное существо всё к новым и новым атакам холодного моря.
Но вдруг полегчало, даже появился интерес к жизни и азарт управления скачущей через валы лодкой. Так бывало в юности, когда приходило второе дыхание, как награда за мучения и казалось, что так будет всегда. Сейчас лодка в мощной динамике раскачавшегося за ночь моря шустро пересекала «овраги» и «холмы» и Егор, как будто проснулся, ожил и даже стал с удивлением и восторгом, любовался ее ходами. Борт проваливался в воду по самый планширь и, через полторы секунды лодка выравнивалась, покидала вязкую пучину и с новой энергией и легкостью шла на волну, и в последний момент, Егор плавным и быстрым движением румпеля, уваливал ее от лобового восхождения, и, тут же возвращал ее на курс, посылая вниз, в ложбину. В прогале между волнами мелькнула далёкая серая полоса, очень похожая на берег и сразу же надолго ушла из поля зрения, хотя Егор всматривался и всё искал, пытаясь вернуть это видение.
И не понятно было, сколько ещё предстояло вместе с лодкой настырно лезть и лезть супротив ветра и встречной дуровой волны, держать голову в ясности, а разваливающееся тело подкреплять хоть бы мысленно, придуманным на этот случай металлическим обручем, встречать каждую волну, устремляться с горы и опять подлетать как на качелях и, сразу же - искать на горизонте, цепляться глазом за промелькнувший в потусторонней недоступности, мглистый берег…
Через два часа черточка на горизонте превратилась в башенный кран, с множеством построек, а далекий берег отчетливо прорезался через мутную пелену шторма. Еще через час они запрашивали по рации порт Варандей..
Они вошли в узкую, длинную, искусственно прорезанную бухту и стали «рубиться» против ветра короткими галсами - бросками. Андрей метался от борта к борту, успевая к повороту ставить подветренный и убирать наветренный шверц. Егор рулил не обращая внимания на самостоятельно переходящий с борта на борт грот, держал шкотами в узде стаксель, который с ударом перелетал на противоположный борт в момент поворота. Лодка при этом резко заваливалась на подветренный борт, броском набирала ход, быстро пересекая узкую бухту, и тут же делала новый поворот. Так дотянули до железобетонного пирса, означающего порт Варандей. Привязали лодку к конструкциям, обнялись и побрели к двухэтажному вагончику капитана порта.
- Ну, вы, ребята, даете! Мы наблюдали за вами. У нас все суда еще вечером ушли от шторма отстояться за кошки.
Это было приятно слышать, что большие суда спрятались, а «Русь Святая» в это время на встречном ветре шла и пришла.
Через окно диспетчерской, они смотрели на безбрежно открытое море, откуда только что пришла «Русь Святая». По тундре широким фронтом неслась поземка из песка. Спать не хотелось. Но сидя на стульях, качало так, что каждый время от времени хватался рукой в поисках опоры. В голове сохранился гул моря и ничего не хотелось - ни двигаться, ни думать. Хотелось сидеть так, и сидеть…
- «Дым. Вижу дым!» - крикнул отец Димитрий, разглядывая берег в бинокль.
Они шли от Индиги третьи сутки по хорошей, спокойной погоде, то, поднимая паруса, то садясь за весла. Солнце работало. Из закрытых внутренних бухт, где еще стоял лед, поднимался белый косматый пар. Море было чистым, оно нехотя преломляло свое зеркало на ленивой и плавной волне, и каждый знал, что эта ласковая погода непременно закончится ветром и волной, и это знание держало души металлической хваткой, что каждый не один раз подумал, что лучше уж ветер.
Егор перехватил бинокль и сразу же увидел, как человек выскочил из дома и тут же вернулся назад, явно не исполнив задуманного, и больше уже не появлялся. Лодка долго заходила в большую, существующую даже на мелких географических картах Колоколкову бухту, обходя банки, на которых моментально вскипала совсем незаметная до сих пор волна, острый гребень которой раздирался в водяную пыль, непонятно откуда здесь взявшимся ветром.
На берегу, у самой воды, стоял мужичок в телогрейке, небольшого роста, лет шестидесяти, хотя можно было запросто ошибиться лет на десять - пятнадцать, и улыбался. Они высадились на берег и подошли к нему. Тот протянул руку и как будто разом открыл всю глубину своей прошлой жизни, тихо представился: - Васька.
Потом повел их к единственно «живому» бараку, где был длинный коридор, заваленный столетним хламом и отворял двери одну за другой, показывал:
. -- Можете здесь располагаться, или дальше, но здесь печка цела…
А за окном старого, разбитого ветром барака горел полный день и ходило вокруг, не проседая, жаркое солнце, и гуси паслись табунами безбоязненно, и юго - восточный ветер гремел листом железа на кровле.
Два дня на Тобседе была солнечная погода, с настоящим, даже подозрительным теплом, но на третий день грянул ветер и вывалил из низких туч на тундру, на гусынь, торчащих из земли корягами, долгую лавину снега. Ветер стал заходить в губу и притащил уже за собой волну, а лодка на двух якорях плясала, казалось, предсмертный танец, и кричала про близкую опасность, и люди оцепенело смотрели на нее с берега. И соображали, готовили себя к непонятному действию. А потом ветер взял и стих! Вот и все!
- Нет, лета не будет! – категорично сказал Василий, вглядываясь в буйство природы через дребезжащее стекло и махнул рукой.
Этот человек, казалось давно уж раздавленный безжалостным катком реальной жизни, но невероятным образом сохранившейся душой, с единственным, оставшимся неизменным свойством – ежеминутно жил полной жизнью. Он поднимался в атаку, он устраивал себе авралы, он бежал куда-то с чайниками, бежал на какие-то дела. При этом был весел, хотя суета вокруг печки вообще не предполагала веселости. При всей своей шустрости он оставался мужественным и готовым на смерть за ту невидимую, не пойманную самим собой идею, которая не угасала и жила в его характере всегда. И к отцу Димитрию он обращался не иначе, как «святой отец». Но это было пронизано тем естественным чувством, с которым, русский человек, отстранив себя, мог довериться священнику, как святому.
Он рассказывал про свою жизнь, яркие приключения и неожиданные повороты судьбы и, как бы оглядывая все это сверху, говорил: - Нет, если вернусь в Нарьян-Мар, обязательно попаду в тюрьму. Нет, я лучше здесь, на Тобседе…, – это была центральная мысль Василия, в которой он формулировал свое предельно простое знание собственной жизни, да и жизни вообще. Поэтому, последние 18 лет он безвыездно жил на Тобседе, охраняя то, что осталось от большого рыбопромыслового хозяйства, в прошлом одного из ведущих северных рыболовных колхозов.
Но, природа! В море, приподнимаемые рефракцией, встают несуществующие земли, даже горные хребты и видится вертикальная черточка никогда не стоящего здесь маяка, и ленивая зыбь, накатывающая на берег со стороны Новой Земли, вдруг встает крутой волной на первом и втором баре, и высокий гребень его съедается ветром, и осёдланный радугой, превращается в солнечную, видимую глазом пыль.
И песчаный пляж, твердый как железобетон, подковой охвативший приподнятый берег, на котором отпечатался собачий и человеческий след, ушедший куда то к горизонту и уже не существующий там, но еще живущий здесь.
И могучий корабль - барак, как музей, набитый долгой историей, со множеством удивительных предметов, когда то необходимых для северного, стрёмного и фантастически добычливого ремесла и быта, с остывшими к этому времени сотнями молодых голосов, оставленный жизнью, как последний в семье все не умирающий дед, быстро проживший и молодость, и уже успевшую забыться, старость.
И лежащие на берегу старые лодки, со сгустками ржавчины дельных вещей и ребрами своих длинных тел, вытащенные «ненадолго» на берег давным - давно, и оставленные здесь навечно в видимости моря и слышимости его, куда приходили по одиночке Егор, Андрей и отец Димитрий, и каждого из них тянуло залезть в лодку и присесть на теплую, прочную банку… Было хорошо вот так, сидя смотреть в каком то непонятном ожидании в сторону невидимого острова Колгуев, или опять увидеть приподнятый в небо мыс, который огибали, когда шли из Индиги.
Попав сюда однажды, в этот далекий северный край, любой мужчина невольно видит себя участником героических северных странствий, в которых смысл жизни сводится к весьма простому и единственному действию – плыть и плыть под брезентовыми парусами все дальше и дальше на север и восток!
И, конечно, вы увидите в Тобседе поблескивающие рваными алюминиевыми боками, воплощение красивой человеческой мечты – самодельные аэросани. А у входа в барак прислоненный к стене может быть ещё лет пятнадцать назад - огромный, деревянный, грубо вытесанный пропеллер. Аэросани непременно должны были родиться именно здесь, потому что застывший в окошке северный простор всегда посылал в головы одну и ту же мысль.
Море просыпалось и меняло своё состояние. Уже первые лучи солнца прошли через толщу зеленой воды и осветили песок и желтые взвеси, поднятые живущим самим по себе прибоем. Где-то, в отдалении белой полосой вспыхнул гребень волны. Но люди не видели всего этого, потому что были поглощены подготовкой к отплытию.
Василий стоит у воды. Егор, возвращаясь от лодки в сапогах, обнимает его.
– Береги себя.
- Да ты сам то, чего придумал! – моментально взрывается Вася, - Такие плавания, сам берегись, и кончай это! – говорит он со всхлипом, но твердо.
Долго снимались с якоря, подняли стаксель, лодка пошла. Медленно уходит берег со стоящим у края воды одиноким, покинутым человеком.
Вновь море, и по прежнему берег по правому борту. И трое в лодке, идущие «встречь солнцу» в поисках почти показавшего себя, но всё ускользающего, того единственного ответа, который уже подступил и томится в душе, и кажется, еще чуть - чуть, и навсегда откроется понимание всего сущего…
Егор меняет Андрея в 12 ночи. Еще светло, но уже ощущается угасание полярного дня. Через час сумерки густели и низкое солнце било в глаза, но ничего не поделаешь – на солнце в этот час и надо держать. Светлая ночь высоких широт будет продолжаться около трех часов. Примерно в половине четвертого начнётся новый день. И когда в 6 утра появится Андрей, его встретит вполне ясное полноценное утро. К этому моменту Егора уже колотит от холода и сырости.
Погода не изменилась, и переход до Варандея проходил на встречный ветер. Ветер был ровный, дул и дул в одном направлении и успел глубоко вспахать море. Лодку резко кидало, даже спать ночью плохо получалось.
Они уже давно находились в каком-то водовороте окружающих их близких и далеких сил. Течение времени, за которым невозможно уследить; ветер, солнце, качающийся, смазанный дождем, берег, вплыли в туман; серое безпросветное ветренное утро, в котором нет и намека на будущее улучшение погоды, и, как прощание с миром, на несколько минут - нестерпимое вечером встречное солнце. Всё это идет своим чередом и натиск настолько силен, что трудно отыскать самого себя в потоке этой чувственной реки, сопровождающей само плавание. «Со мною ли это происходит?» - и нет ответа. И ты опять прилепляешься к этим нереальным, проходящим мимо твоей жизни картинам, молча сносишь свою духовную и физическую немощь, и в любой момент не знаешь, чем все это кончится.
Так шли без остановки трое суток, а воспринимались они как один не прекращающийся день. Уже не вспомнить, что было час или сутки назад. Память стерта, а мозг звенит от недосыпания и тревоги.
К Варандею ветер усилился и утром, когда обходили Гуляевские кошки в районе Русского прохода, вдруг, выросла волна. Это уже не входило в планы, поскольку измотанный организм капризно решил еще предыдущей ночью, что уже отдал последние силы. Однако, надо было принять и это, и пересиливая непогоду, идти.
Когда выросла волна, до Варандея оставалось всего миль пятнадцать. Вскоре была увидена вертикальная черточка, висящая на горизонте без берегов, откуда с воем валил ветер, там, и предполагался Варандей. Егор сидел за румпелем уже 12 часов и пытался загнать остатки энергии в глубину своего продрогшего нутра, напрягался, силясь удержать их, кряхтя и постанывая, но тепло вытекало из тела, просачивалось, как вода из худого ведра. Он устал от холода, недосыпа, постоянной тревоги и никак не мог приспособить свое опустошенное существо всё к новым и новым атакам холодного моря.
Но вдруг полегчало, даже появился интерес к жизни и азарт управления скачущей через валы лодкой. Так бывало в юности, когда приходило второе дыхание, как награда за мучения и казалось, что так будет всегда. Сейчас лодка в мощной динамике раскачавшегося за ночь моря шустро пересекала «овраги» и «холмы» и Егор, как будто проснулся, ожил и даже стал с удивлением и восторгом, любовался ее ходами. Борт проваливался в воду по самый планширь и, через полторы секунды лодка выравнивалась, покидала вязкую пучину и с новой энергией и легкостью шла на волну, и в последний момент, Егор плавным и быстрым движением румпеля, уваливал ее от лобового восхождения, и, тут же возвращал ее на курс, посылая вниз, в ложбину. В прогале между волнами мелькнула далёкая серая полоса, очень похожая на берег и сразу же надолго ушла из поля зрения, хотя Егор всматривался и всё искал, пытаясь вернуть это видение.
И не понятно было, сколько ещё предстояло вместе с лодкой настырно лезть и лезть супротив ветра и встречной дуровой волны, держать голову в ясности, а разваливающееся тело подкреплять хоть бы мысленно, придуманным на этот случай металлическим обручем, встречать каждую волну, устремляться с горы и опять подлетать как на качелях и, сразу же - искать на горизонте, цепляться глазом за промелькнувший в потусторонней недоступности, мглистый берег…
Через два часа черточка на горизонте превратилась в башенный кран, с множеством построек, а далекий берег отчетливо прорезался через мутную пелену шторма. Еще через час они запрашивали по рации порт Варандей..
Они вошли в узкую, длинную, искусственно прорезанную бухту и стали «рубиться» против ветра короткими галсами - бросками. Андрей метался от борта к борту, успевая к повороту ставить подветренный и убирать наветренный шверц. Егор рулил не обращая внимания на самостоятельно переходящий с борта на борт грот, держал шкотами в узде стаксель, который с ударом перелетал на противоположный борт в момент поворота. Лодка при этом резко заваливалась на подветренный борт, броском набирала ход, быстро пересекая узкую бухту, и тут же делала новый поворот. Так дотянули до железобетонного пирса, означающего порт Варандей. Привязали лодку к конструкциям, обнялись и побрели к двухэтажному вагончику капитана порта.
- Ну, вы, ребята, даете! Мы наблюдали за вами. У нас все суда еще вечером ушли от шторма отстояться за кошки.
Это было приятно слышать, что большие суда спрятались, а «Русь Святая» в это время на встречном ветре шла и пришла.
Через окно диспетчерской, они смотрели на безбрежно открытое море, откуда только что пришла «Русь Святая». По тундре широким фронтом неслась поземка из песка. Спать не хотелось. Но сидя на стульях, качало так, что каждый время от времени хватался рукой в поисках опоры. В голове сохранился гул моря и ничего не хотелось - ни двигаться, ни думать. Хотелось сидеть так, и сидеть…
Порт Варандей – место на побережье Баренцева моря, куда из тундры пришла нефтяная труба. Сейчас здесь происходило рождение порта, в котором будут наполнять океанские танкеры нефтью.
Атмосфера Варандея своей деловитостью была похожа на то, что в свое время происходило на БАМе, но была полностью лишена романтики. Здесь было всё организовано, все в достатке – техника, специалисты, материалы…. Самолеты летают вместо такси… Но идеи не было. Той, привычной для народа идеи, которая как праздник, гуляла по стране и пульсировала в каждой душе.
На Варандее, за мощью стройки, стоял …доллар, и больше ничего! Здесь, Богом данные природные богатства России, удумали менять на доллары, означающие, в общем то, сумасшествие людей. А в русских головах возникала при этом, вполне русская мысль: «Ну, если уж приспичило - отдали бы малую часть, просто так! Без денег. Даже клятым империалистам - со снисхождением, что б не мёрзли…»
Россия фактически уже потеряла право собственности на эту нефть и эту трубу, и на этот будущий порт Варандей, – так было решено в чьих-то головах. Пока это замаскированный под госсобственность, но уже - чей-то личный удел с тенденцией перехода всего этого добра в собственность какой - либо транснациональной корпорации. Иначе и быть не может. Иначе Ротшильды проиграют свою главную партию по финансовому закабалению мира. Иначе пойдут псу под хвост все неимоверные усилия суперпредателей русского Отечества, начиная с политического руководства КПСС и последующих либерал-демократов, по неукоснительному исполнению стратегии Бильдербергского клуба.
Ну, а что ещё можно ждать от этого алчного и свирепого мира, если пленённую Россию некому защитить - ни от внешних управленцев, ни от внутренней, уже в открытую действующей, похотливой пятой колонны? Русский народ без Государя, без Отца, как сирота. Он может бурлить, посылать угрозы, плакать, пить с горя, при этом долго прозревая, смиренно и мужественно ждать… Он всегда побеждал своих врагов. Тех, кто приходил открыто. Всегда! А этих - невидимых и видимых бесов, по доброте своей и немощи духовной, ещё не распознал, не пристрелялся…
На следующий день в помещении столовой собрался народ, строящий порт Варандей. Отец Димитрий служил молебен. Стоял в первом ряду, ничем не выдавая себя, капитан порта и два капитана пришедших накануне сухогрузов. Персонал стройки, люди, скорее всего успешные, истово молились, как будто хотели от чего то избавиться, или наоборот, обрести потерянное. Отец не отступал и читал проникновенно, и молитва окутывала склоненные головы. Это был неожиданный для Варандея, но знакомый каждой православной душе, пришедший из горнего мира и, пропетый словами молитвы, зов.
Здесь трудно было кого-то выделить – стояли люди, действительно, соборно погруженные в состояние смирения. Это походило на молчаливое покаяние, неожиданно застигшее человека на его длинном земном пути, и… очнувшегося, вдруг в храме.
Снова природа спасала и уводила их в свой чистый, понятный, нерукотворный мир. «Русь Святая», заливаемая волной, упорно пробивалась галсами по направлению лежащего в ветровой дымке пролива Югорский Шар. В какой то момент впереди себя они увидели, как в сторону берега через волны «рубится» морж. Он был похож на пловца, на голову которого надели противогаз. Моржу почудилась погоня, он наддал к берегу и вскоре пропал из вида. Солнечный ветер дул точно из пролива и гнал волну встречь лодки и она в противоборстве с ним, пригибая паруса к воде, преодолевала их и окутывала себя золотыми брызгами. И в равновесии сил, время тоже остановилось. Вспомнилось Горло Белого моря. Пошли к берегу, проносясь мимо подводных камней, которые открывались в последний момент и ничего нельзя было сделать, и душа быстрее всего реагировала на это и срывалась со всех своих креплений, когда едва прикрытый водой подводный риф, мелькнув совсем близко светлым своим верхом, вскипал и проносился близко от лодки. Вскоре один за другим, с убедительным и правильным интервалом обезветрили и упали паруса; и песчаный берег, заскрипев под килевой балкой, принял разгорячённую лодку.
Тундра террасами сбегала к морю. Взгляд сразу же натолкнулся на необычность пейзажа, с незримо присутствующим в нём человеческим духом. Это место просто кричало о самом себе! Здесь в конце тридцатых годов заключённые добывали камень в карьерах, которым отсыпали и тянули дорогу по кряжам тундры на юго-восток в сторону Воркуты. На взгорке, как скелеты, до белизны отмытые дождями и высушенные солнцем, лежали останки восьми бараков и дома охранников…
Конец 30-х …. Значит, в этот лагерь, всё же попала некоторая, хоть и малая часть истинных палачей из самой старой ленинской гвардии – «первопроходцев», руками которых только за первые пять лет советской власти были уничтожены девятнадцать миллионов русских людей. (Сноска – это самая малая цифра, которую даёт В.Н. Осипов. Т.В. Грачёва оценивает эти потери в 37 миллионов человек, включая 15 миллионов жизней, которые унесла Гражданская война – «Когда власть не от Бога» стр. 239) То, что это племя, хотя и малая его часть, всё же попало за колючую проволоку в конце тридцатых - слабое утешение, далёкое от торжества справедливости…, ещё и потому, что чувство жалости к гонимым, даже к поверженным врагам – неотъемлемая черта характера нашего многострадального народа.
Но тысячи и тысячи уцелевших, оставшихся на свободе соратников Троцкого (Бронштейна), Ульянова, Свердлова (Розенфельда) ещё долгие, нескончаемые годы будут набивать лагеря очередными «врагами» народа, собирая их со всех территорий огромной страны. Пройдет время и их потомки, вторично формируя пятую колонну перед мутными годами конца 20 века, будут голосить на весь мир о несправедливости в России, тыкать пальцем и плевать в Русский народ, который им не удалось уничтожить до конца, высасывать из пальца, свои потери… Но не знали нехристи - первопроходцы, что эти миллионы убиенных, невинных жертв, стяжав мученичество, стали грозной силой Христовой. От того-то у этих стали происходить крупные срывы и в конечном итоге рассыпался их сокровенный (да что там говорить – единственный!) замысел по уничтожению России – они сами угодили в ужас собственноручно созданных ГУЛагов, а в дальнейшем и потерпели сокрушительное поражение от кроткого Народа – Богоносца. Когти сатаны уже не могли держать свою сокровенную добычу. Святая Русь, пройдя свою Голгофу, возрождалась…
Егор и Андрей шли вдоль берега по старой, заброшенной дороге, по которой никогда не ездили машины. Она поднималась на горки и спускалась в ложбины, где всегда можно было разглядеть останки деревянных мостиков, перекинутых через болота. Настил из толстых, серых от старости досок лежал на мощных деревянных опорах, пронизывающих болотную воду и крепко опирающихся на твердь мерзлоты. На обочине дороги были видны схороненные мхом небольшие карьеры, откуда брали камень, грузили в тачки и везли засыпать в дорогу. Зачем нужна была эта дорога в далекой тундре, на краю самой жизни?
Оглядывая дорогу и останки крепко – накрепко вросших в мерзлую землю лагерей, Егор мысленно представлял тысячи и тысячи одинаково одетых людей, которые одномоментно были вырваны из жизни и брошены навсегда в огороженные колючей проволокой студеные пространства безжизненного Севера. Какому еще народу довелось пережить подобный ужас, что обрушила на русский народ «нечистая сила» в своей двухтысячелетней, неугасающей злобе на Христа?
Шагая по тундре, как по своему прошлому, наступая на пятна крохотных цветов и обходя стороной подёрнутые мхом ямы старых каменоломен, Егор который раз задавал себе вопрос: «Почему так случилось? Почему вдруг произошла непоправимая катастрофа в его стране и сейчас, в его жизни?
По той яростной атаке в начале двадцатого века, было видно, что богоборцы сильнее связаны с преисподней, чем русский народ с Богом. Именно это подвело Россию к катастрофе 17 года. И повторно – после девяносто первого, когда вернулись к власти духовные и кровные потомки всё тех же красных комиссаров.
Ещё два – три года назад, Егор совершенно был уверен, что уничтожив своих скрытых и явных оккупантов, Россия воскреснет. Это было очевидно для людей его круга. История России просветлялась с каждой вышедшей правдивой книгой. Страна динамично наполнялась знаниями о самой себе, подтверждёнными сотнями и сотнями вскрывающихся частных фактов. В какой то момент, прояснилось: оккупация страны, порождающая в душах народа ощущение реального плена, не была всё-таки главной причиной, а была следствием.
И за этим своей громадой явилась Истина: великие потрясения и скорби в XX и XI веке были попущены Господом как вразумление Русскому народу за отход от Веры, за грех отречения от Царя – Помазанника Божиего!
Такой выстрел сразу же обезоруживал патриотов- воинов, мысленно уже поднявших своё оружие над головами оккупантов и уже ставил их, упрямых и непослушных, на трудную, заросшую за столетие и еле видимую, но истинную тропу, уходящую в Святую Русь. Чтобы обрести на этом пути свою, Богом данную, чистую первородную душу. А пока, хотя лютость и безжалостность врага превзошли все границы и возвысился над законами и утвердился в стране ультрасовременный фашизм лиц либеральной национальности, и потери уже не сравнимы с потерями Великой отечественной войны, Русский народ был не готов духом к своей битве и победе за Русь – на своём, совсем ином, поле Куликовом. В этой битве он мог победить сатану только через своего Бога – Христа, но никак без Него!
Ну а мы? Народ, Божий? Что ж делать нам? Ведь мы уже понимаем, что дело оказывается в нас самих, в наличии или отсутствии в каждом русском, неуёмного желания жертвенного служения Богу!
Но как нам, бедолагам, вернуться в свой дом ДРУГИМИ? Как обрести потерянную Веру? Как выгрызть свои грехи и опять стать любимыми чадами Отца своего? Как, родные мои?!!! – мучил вопросом тундру Егор.
И если это произойдёт… Если русский народ найдёт в себе силы и восплачет ко Господу… И вот, только тогда и исполнятся те многочисленные пророчества о грядущем Царе, о повергнутом антихристе, о воскрешении России!
И когда озвучен был этот Путь, по рядам патриотов прошел тяжёлый вздох – стон. И, почти каждый, понял: «ЭТО - посложнее будет!» А многие, по неготовности души, отмахнулись… «… труднее всего не драться во брани, а любить своего ближнего!»
- А что, отче, хорошо бы нам здесь отслужить службу!
Просветлённый отец Димитрий, только что почувствовавший в себе корни свои, радостно вспыхнул:
-- Конечно! Здесь надо служить, именно здесь!
...Восточный, теплый ветер, сметает с тундры запахи цветов и пластом гонит их в океан. Отец Димитрий сидит на мысу у Югорского Шара и через развалины построек старой зоны смотрит на синее ветренное море. Тепло. И есть предчувствие, что выдохнется, наконец-то, этот восточный встречный ветер.
А утром, в открытую с юга бухту, где стояла «Русь Святая», неожиданно ударил «южак», да так свирепо, что прожгло понимание - лодку они сейчас потеряют. Но вдруг ветер стих. Они успели отойти от берега на веслах, и лихорадочно ставя штормовые паруса, видели, как первый тугой шквал до черноты сморщил воду и ухватив за мачту, кособоко потащил лодку прочь из бухты. Лодка опять шла на северо-восток, только теперь с попутным ветром. Пятнадцать миль пролива пролетели на одном дыхании, и вышли на просторы Карского моря.
Здесь-то и напомнили отцу Димитрию, что пора лезть ему в воду. Он сам, еще в Архангельске заявил перед народом, что будет купаться в каждом море, какие будет пересекать на своем пути, следуя вокруг России. Температура воды за бортом не превышала трех градусов, и сам отец Димитрий, облачённый в кучу теплых штанов и курток, надетых под морской непромоканец, был похож в лётном шлеме на того моржа, который прорывался перед лодкой к берегу. Он сидел в тихой, просветленной задумчивости и ничем не выдавал своих намерений выполнять данные обещания.
А потом пролило дождём, коротко, но так сильно! Гроза прошла, но остался её запах. …Именно так, наверное, пахла первая в жизни гроза Егора, где и когда она была, он, конечно, не помнил, - это было настолько давно, как будто за пределами жизни. Но этот запах!... Он не повторялся ни разу потом в его взрослой жизни, вот только сейчас…
Лодка шла в проходе между берегом и ледовыми полями, и слышно было, как «ворчит» зыбь, встречаясь с ними. Пришел туман и, бесшумно скользя под парусами, они выискивали себе путь между льдинами, как ежики в тумане.
Но вот, справа по борту в поволоке тумана открывается берег. Спокойная, зелено – бурая тундра. И снег, сверкающий на солнце, лежит тысячекубовыми хранилищами под крутыми берегами. Над водой летят утки, стаями в сотни штук, тёмно-коричневые, плотные, целеустремленные. Летят молча, в полуметре над водой, стая за стаей. Шум моря, который не пропадает даже во время штиля, шум далекого прибоя, крики гусей, и, каких-то вовсе невидимых птиц - это признаки взрывного, короткого лета, вокруг которого уже сосредотачивается готовящаяся к мощному реваншу полярная ночь.
И ни один день не похож на другой -- по погоде, облакам, солнцу, морю, ветру, птицам, ходу лодки, туманам, цвету моря и цвету тундры, низким, необитаемым пляжам, неожиданной прохладе и горячему аромату тундры, что непременно отыщет человека даже в морской, краесветной дали.
Подозрительную лодку, медленно идущую на веслах против течения реки Кары, встречает порядком выпивший и совсем уж пьяный народ поселка. Задают вопросы невпопад, и, не ожидая ответа, задают следующие. Пьяные женщины пытаются целовать икону.
Отец Димитрий спросил у Татьяны Ивановны, бывшей зам. Главы администрации, сколько процентов алкоголиков в Усть-Каре, десять, двадцать или может быть, половина?
- Это в лучшем случае, половина. Дети замерзают, когда их мать пьянствует где то в деревне. Пропивают сразу же все. Приходит пенсия – все гуляют, приходят деньги на детей, их тут же пропивают!
-- А почему не убрать водку и не сделать сухой закон? – спросил Андрей. Татьяна Ивановна даже рассмеялась:
-- Да кто ж это позволит? У нас же демократия. А сухой закон, это насилие!
-- Точно, если запретить пить алкоголь детям, то явится ювенальная юстиция и встанет на защиту этих детей – совсем грустно вывел Егор, - к этому всё идёт.
Пока разговаривали в поселковом совете, пришёл мальчик и сказал, что в залив заходит лед. С крыльца увидели белую полосу, пришедших с моря льдов, уже заблокировавших устье реки Кары.
В поселке Усть-Кара, в этот день на магазине и клубе появились объявления:
Братья и сестры!
По благословению Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси совершается Крестный Ход вокруг России. В эти дни участники Крестного Хода, среди которых есть священник, посетили и наш поселок.
Крещение состоится в клубе, в субботу:
11.00 – дети и женщины (с собой иметь полотенце и ночную рубашку).
13.00 – мужчины и подростки (с собой иметь полотенце)
В воскресение в 9.00 будет совершена Божественная Литургия, на которой можно будет исповедоваться и причаститься.
В субботу на крещение пришло много народа. Отец Димитрий – сама любовь. Люди это чувствуют и идут к нему без душевного смятения, как к родному отцу. Матери принесли своих детей. Они доверялись батюшке без лишних слов, по какому то внутреннему наитию. Было видно - они хотели крестить своих детей и понимали, сами едва верующие, важность этого.
Окрестились 46 человек. В воскресение – Божественная Литургия, Исповедь и Причастие. И, в тот же день, лодка «Русь Святая» уходит из поселка в сторону Диксона.
Может быть, кому то из жителей поселка и пришла в голову поразительная мысль, что это был первый случай прихода священника к ним, на эту крайнюю землю, которая до этого видела много чего, но только сейчас дожила до каких то, новых, ещё непонятных, но дающих надежду, времён.
Гидрометеоцентр сообщил, что лёд в 9-10 баллов начинается от основания Байдарацкой Губы, идет на северо-восток вдоль восточного берега Новой Земли, фактически заблокировал западную часть Карского моря. Ширина массива льда в районе Байдарацкой Губы 15-20 миль. Но узкая полоса чистой воды у берега есть везде, и там где находится сейчас лодка и у ямальского берега. Прорваться напрямую к Ямалу через лёд невозможно. Предстояло смиренно опплыть ледовый массив вдоль берега по периметру Байдарацкой Губы. Это добавляло лишние пять – семь дней.
Вечер. Ветер стих. Подошли к берегу и отдали якорь в устье ручья – тянет берег неотвратимо, трудно устоять, тем более, везде есть плавник для костра…
Сидели у костра, навалив в него толстого плавника, а лодка, стоящая рядом на якоре, еле виднелась серым пятном в плотном тумане.
Егор поднес к глазам бинокль и тут же увидел чью-то лодку растворенную в молоке тумана и в ней двух человек, проверяющих сети. Этот Божий мир был по прежнему заселен людьми, и они занимались как и две тысячи лет назад ловом рыбы. Вот из тумана выскочил испуганный песец. Аккуратно ступая в воду и косоглазо наблюдая за тем, как это у него получается, перебрёл ручей. Остановился, почувствовав чей то взгляд. Долго смотрел в сторону костра, потом быстро побежал вдоль берега и исчез в тумане. На берегу люди всегда ждут подобных моментов, таких, как вылетевшая из тумана сова, похожая на мохнатую мягкую игрушку, или короткий плач далёкой птицы. И чем бы ты не был занят, взгляд твой всегда в поиске, блуждает по холмам тундры, береговому прибою и самому морю. За месяц совместного плавания люди уже насытились общением друг с другом и теперь все разговоры перебрались в область поверхностной повседневности, сопровождая простые действия простыми же и словами.
Туман рассеялся. Андрей и отец Димитрий поднялись на холм, и Егор видел, как они долго стояли на вершине холма, глядя на тундру по ту сторону от холма. Отца Димитрия в последнее время тянуло к оленеводам, которые, как он знал, могли быть со своими оленьими стадами в тундре. Егор не ошибся, они действительно увидели оленей и чум в полутора километрах от себя, и долго ещё стояли на вершине холма, демонстрируя свое присутствие, а потом спустились к костру.
Егор сидел на бревне и улыбался, он был далеко отсюда. Он вспомнил, как перед самым отъездом пятилетняя внучка Катя, которая не выпускала из рук деревянный меч и пластмассовый щит, а приходя из детского садика цепляла к худенькой шее боевой плащ из ситца, говоря – «мы - русские богатыри!»… И как то, сделав серьёзным лицо, сказала:
-- А я знаю, дедушка: самый главный – Бог!
Дед Егор был сражён на месте и чуть не прослезился. Он готов был раз и навсегда простить Катьке все её детские капризы и измены, он был просто горд своей внучкой, и рад, что ребёнок сам вышел на свой, единственно правильный, путь.
Они плыли как по коридору, в промежутке между берегом и льдом, и постоянно слышали хлопки – обвалы, подточенных морем и солнцем стамух. (сноска)
Путь был долгий и нудный, потому что шёл в сторону от генерального курса, а не туда, куда надлежало идти.
Был первый час ночи и Егор только что позвонил своей жене Людочке. Как она обрадовалась! Он не думал, что она так его ждала и волновалась. Он вообще не собирался сегодня звонить. Что то заставило, как толкнуло, и он позвонил. И сейчас был счастлив, сидел и весь светился. Гребли в солнечную ночь, среди тёмных льдин.
«Гидромет», наконец то, сдается и дает добро на пересечение льдов на северо-восток от острова Левдиев. По их оценке в этом районе лед 5-6 баллов, мощность 10-12 миль.
Дошли до острова, повернули на 90 градусов и пошли пересекать Байдарацкую Губу, напрямик к далекому Ямалу. Вскоре пришёл туман и тут же появились отдельные льдины, а за ними поля дрейфующего льда.
И, начинается слалом. Такой же захватывающий, как сплав на плоту по горной реке. Вокруг лед, но всегда есть проходы, часто они открываются в последний момент, и туда направляли лодку, не видя дальнейшего пути. Шли в азарте, подогреваемые ощущением приближающегося, но еще не видимого берега, скользили мимо льдин. И только два раза вылетели на «плёс», из которого не было выхода и пришлось «выскребаться» оттуда остро к ветру, буквально в нескольких сантиметров расходясь со льдинами. Ветер усилился и с бокового перешел на попутный и, конечно, прозевали переход грота, при этом лодку бросило на борт, так, что Егора с Андреем чуть не вытряхнуло в воду.
Восемь часов продолжался путь во льдах, который давно должен был закончится, если верить «Гидромету». Но новые льдины нескончаемо выплывали из тумана друг за другом. Отец Димитрий стоял у мачты и смотрел вперед, через туман, и молился:
«Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…»
Его черные волосы метались в тугой струе ветра, и сам отец Дмитрий походил на косматого древнего викинга, простоявшего большую часть своей жизни на носу судна, в предчуствии почти достигнутого, но всегда ускользающего Пути ...
« …На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою на аспида и василиска наступиши …»
В какой то момент, слева по курсу показалась темная полоска чистого моря, но на пути туда лежали длинные, перекрывающие проход ледовые поля, и пришлось долго идти остро к берегу, все не находя к нему прохода. По навигатору оставалось три мили до Ямальского берега, а льды все не кончались, и самого берега не было видно. Но появилось ощущение, что все уже заканчивается. Вскоре они вышли на чистую воду, оставляя навсегда мир серых, погибающих ледовых полей, и через несколько минут распознали впереди темную, низкую полоску. Это был Ямал. Паруса бесшумно тянули лодку, и все трое, уперев взгляды в далекий берег, ощущали полноту происходящего действия. Через час встали на якорь, в болотниках сошли на берег и там обнялись. Последним броском лодка пересекла большое водное пространство и пришла к Ямалу. В это трудно было поверить. Они разожгли костер из плавника, согрелись, просушили отсыревшее снаряжение и, приготовив ужин, плотно перекусили. Потом, едва разложив спальные мешки, уснули.
Утром Егор увидел лодку стоящую на якоре у берега и льды, пройденные вчера. Низкий берег Ямала тянулся строго на север и исчезал в туманной дымке. Егор вспомнил вчерашнее ледовое прохождение, и поежился, но с удовольствием принял достигнутое - и берег Ямала и «Русь Святую», пришедшую сюда.
Вдоль берега тянулась песчаная отмель, ограждая внутреннюю лагуну, в которой стояла лодка. Отлив шел полным ходом, и они не успевали выйти в море за отмель напрямую, и теперь с Андреем толкали лодку вдоль берега, бредя сбоку и держась за борта. Отец Димитрий маячил впереди, отыскивая ногами углубления дна, кричал им, и Андрей с Егором толкали туда своё судёнышко попытать счастье. Но лодка каждый раз садилась на мель. Тогда они стаскивали её назад и опять шли вдоль мели и высматривали новые проходы. Волны зыби поднимались на отмели небольшой, но вертикальной волной, и сваливались в тихую лагуну, по которой они тащили лодку. Наконец, нашли приглубое место и что есть сил толкая лодку по мелководью, вытолкнули ее на глубину. Вставили весла. Отец Димитрий не успел сделать и трех гребков, как пошел вверх стаксель. Следом - пополз вдоль мачты грот. Потекла, заструилась через чуткие пальцы Андрея материя паруса в ликпаз мачты… И нетерпеливый взгляд охватил уже только что рождённое, вставшее во весь рост белое крыло грота, а левая рука тут же выхлестнула гикошкот из стопора и подбирает его на бейдевинд: (сноска, бейдевинд – курс парусника против ветра): их северные и северо-восточные курсы редко совпадали с попутными ветрами.
И кто мог предположить, что ночью «зайдет» ветер и к утру, когда Егор менял Андрея, лодка «еле держала» бакштаг (сноска, бакштаг – курс парусника по отношению ветра, когда угол между ним и диаметральной плоскостью парусника составляет от 90 до 170 градусов) и волны начали перелетать через кормовую каюту и обрушиваться внутрь лодки. Егор сразу же ощутил серьёзность момента, на этот раз море не церемонилось и не давая передышки жёстко и неумолимо добивало судёнышко. Такая резкая и крутая волна, могла родиться в противоборстве разнонаправленных сил ветра и приливного течения, и только на мелководье Байдарацкой губы Карского моря. Егор рулил и успевал подставлять корму накатывающимся сзади серым, рваным валам, скручивающих парусник своей шальной злобой и не дающих ему никаких шансов на жизнь. Позвал отца Димитрия.
Тот понял всё сразу. И полыхнула совместная молитва, и полегчало как будто, и уже летели дальше с пробудившимся осознанным спокойствием. «Кто в море не хаживал – тот Богу не маливался» - говорили поморы и сила этих молитв всегда была весьма и весьма велика! А сейчас, лодку валяло и корежило. Но это было не всё. Справа, в большой губе, белой полосой блестел лед. Губа была забита льдом и лодку туда натягивало. Потом уже и по курсу заблестели на солнце сплошные ледовые поля. Орудуя румпелем и подставляя большим волнам корму, Егор как мог, готовил себя к встрече со льдом, куда неотвратимо гнал их ветер, и всё ещё не имел решения.
Лед приближался, уже было видно, как волны обрушиваются на передний край льдин и какая там стоит бойня, состоящая из массы вздыбленной в небо воды с вкраплением в нее ледовых обломков!
У них оставалось, может быть, несколько минут до «нештатной ситуации», но тут чей-то взгляд зацепился за изъян в передней ледовой кромке, который стал быстро превращаться в проход между полями. Как же мы грешные и боязливые, когда нам по настоящему страшно, часто забываем о Нём?! А Он о нас не забывает! Подворот рулем, и лодка влетает в проход между полями! Грохот моря остался позади. Здесь только свист ветра в снастях, и ощущение струящегося по спине холодного пота.
Ветер гнал лодку вперед, и, вскоре, впереди огромным плёсом опять замаячило море. Везде было плохо, и здесь во льду, и там, в штормовом море. Но лодка летела по маршруту Крестного хода, и мешать ей не поднималась рука – опять вышли из льдов и по волне летели дальше, на север. И так - почти целый день, то прорывались через льды, то обмирая, кувыркались в волнах между ледовыми полями, и вряд ли что-то было предпочтительнее.
Ночь и утро они провели в страхе, а к вечеру уже была гладь и полное отсутствие ветра – лучше льдов ничто не может так усмирять волну. Глубина в 5 метров просматривалась до дна, и хотелось взять в руки спиннинг. Они гребли по очереди, с каждым часом сокращая расстояние до Марре-Сале, пока на высоком берегу не показались – сначала, громадный, черный ветряк с крыльями как у растрёпанной вороны, а потом прилепившиеся к нему кубики – домишки. Человек спустился по тропинке, но не дошел до воды, присел на лавочку и стал смотреть в сторону приближающейся лодки. Они крикнули ему, и он показал рукой под берег. Они направили в то место лодку, отдали якорь с кормы и вскоре она зашуршала килем о песок.
- Это самая старая метеостанция России. Построена в 1914 году по Указу Императора Николая Второго. С неё вообще вся Арктика начиналась – сказал человек, сидящий на лавочке. С гордостью сказал. И с некоторым вызовом. Пришедшим на лодке, еще надо было разобраться: из какой страны? А он - на истинном посту, несёт службу начавшуюся от Самого Российского Императора. Есть разница? И представился:
- Начальник метеостанции, Чикмарев Александр Павлович.
Егор сидит на стульчике, на высоком берегу Марре-Сале и смотрит на море. И видит, как ненцы на моторке под веслами проходят бар, заводят мотор, он глохнет. Лодку швыряет на волнах, в метре от ржавой бочки. Мотор схватывает и лодка медленно уходит через крутые волны. Егор обнаруживает, что сам напрягается, наблюдая за лодкой. В Марре-Сале он понял, что истощен и устал. А ещё идти и идти!
Светит солнце. Море спокойное. Отец Димитрий освящает дизельную. Рядом поставил икону Божией Матери Державной. Читает. Егор смотрит на него и улыбается. В самом начале путешествия Егор принялся показывать ему парусное вооружение, объясняя в общем то простую механику управления парусником. Отец Димитрий тогда не повторял, не переспрашивал, не пускался в рассуждения. Он молчал, и Егор даже засек его нетерпеливый жест о ненужности урока. Тогда Егор попробовал объяснить отцу более простой элемент – сворачивание в бухту веревки, отец Димитрий с некоторой даже радостью, воскликнул: «Ой, с веревкой я лучше не буду! А то на туристическом слете, я так ее запутал, что вся команда долго распутывала и в итоге проиграла». Надо сказать, что тот случай не охладил их отношений, хотя нужен был на лодке третий рулевой!
Отец Димитрий отличался в другом! Не в понимании технических моментов, а в постоянном ощущении той возвышенной мелодии человеческого духа, которая окутывает любое большое путешествие. Ему дано было в любую минуту слышать эту музыку, которая вела его похлеще самого путешествия.
Андрей же воспринимал путешествие «в лоб». Он боролся с волнами, ветром и своим страхом. Он был стойким, и не имея от рождения другого пути, шел по жизни не сворачивая и не прикрываясь иллюзиями. Потому что по складу характера иллюзий не имел. Он готов был идти этим путем до конца, и не пикнуть даже при неотвратимости смерти. Но пришла все-таки беда. Неожиданно, откуда взялась! - нашла брешь и хлынула на все устройство Крестного хода через Андрея. Его жена вдруг стала резко, повелительно требовать немедленного возвращения домой. Сообщения эти сопровождались угрозами полного разрыва их совместной жизни. Андрей ушел в себя и молчал сутками.
- Она может сделать всё что угодно – сказал он.
- Лукашка! - только и произнёс Егор – « Не получилось через отца Димитрия, теперь он рвёт команду по другому звену, добиваясь прекращения ненавистного ему Крестного хода». Но от этого понимания легче не стало и взгляд в поисках выхода только и мог, что обшаривать пустынное море.
Только отошли от Марре-Сале со слабым попутным ветерком – наперерез из бухты несётся моторка.
Ненцы, приплывшие на лодке описали дугу и подошли бортом. Одновременно люди в обеих лодках схватились руками за чужой борт. Их было трое ненцев, старик и двое молодых.
- А вы можете окрестить моих внуков? - спросил старик.
- ???. Мы вообще-то… пока попутный ветер…нужно идти дальше…
Старик ничего не сказал… На его лице даже не выразилось огорчение. Две лодки удерживающиеся вместе силой человеческих рук, покачивались на волне и надо было как то заканчивать эту встречу.
- Я вам хочу дать рыбы – он кивнул молодому и тот, запустив руку в мешок, через мгновение вынул ее, но уже с висящими на двух пальцах, продетых через жабры, двух полуторакилограммовых омулей, и опустил их в соседнюю лодку.
- Ой, спасибо. Спасибо, большое! – сказали они втроем. Это не смутило молодого ненца, и он вытащил еще одного, насаженного на палец омуля, послал его вслед за первыми и полез заводить двигатель. Старик молча отпустил соседний борт, и они ушли к берегу. Егору показалось, что в его жизни уже была точно такая же встреча, даже в деталях. Только где и когда, этого он не мог вспомнить.
- Не будет пути. Не очень то … получилось – подал голос отец Димитрий.
- Не расстраивайся – откликнулся Егор, но удержался от дальнейших слов, помолчав, сказал: - Ну, тогда давай, что ли, вернемся к ним, что бы это не давило…
- Давай вернемся – оживился отец Димитрий, и Андрей заложил вираж, направив лодку назад.
Они засекли бухту, куда ушла моторка, и направили туда свою лодку. Вскоре разглядели на берегу две моторки и людей. Накат волны был большой. Впереди угадывались две идущие друг за другом отмели, на которых ленивая зыбь вздымалась крутыми волнами. Ненцы вышли навстречу на одной моторке и взяли лодку на буксир. Устье речки все еще не было видно. Когда проходили отмели, на них проваливало нос, а корму задирало высоко относительно носа, и так, несуразно, несло с дикой, не свойственной парусной лодке, скорости. Но как только зашли в устье речушки, страсти улеглись.
- Куда вы пойдете? Будет шторм, – сказал знакомый ненец - старик, и показал в сторону неба над морем. Протянул сухую, крюкастую руку, представился: Иван Григорьевич. Отец Димитрий и Андрей пошли с ватагой ненцев к чумам, которые были в полутора километров от устья реки, а Егор остался на лодке.
Время от времени Егор отрывался от чтения и видел, как молодой ненец, уже не мальчик, а глава семьи, ходил и ходил без устали в болотных сапогах к сетям, то тащил зачем то свою лодку вдоль берега, то убегал к палатке… Было видно, что он был на пике своей жизни, когда с моря шли и обрушивались на берег волны и омуль лавой лез в сеть. Сейчас в нем сошлись воедино и азарт рыбалки и обязанности отца семейства, которым он недавно стал. Оба эти чувства подхватывали и несли его счастливого, молодого и сильного… И совершенно не знал он, что плохие дяди, которых он никогда не увидит, уже предопределили его судьбу и судьбу его маленькой семьи… Но от этого, сегодняшнего счастья можно было захлебнуться или взлететь еще выше. Его жена – юная девочка с ребенком на руках, порхала вслед своему мужу и танцевала тот же танец…
Берег Ямала по правому борту стоит без движения, но через некоторое время, можно заметить, что лодка все таки продвигается. Берег ровный, нацелен строго на север и теряется впереди, в размытых полярных пространствах.
Здесь ходил молодой Колчак в составе экспедиции барона Толя, за 18 лет до того, как стал Верховным Правителем России. А теперь идут трое русских - родоплеменные братья адмирала Колчака. В этом, несомненно, была связь, в которой была всё та же кровоточащая среда – Отечество, и всё та же беда! – безпощадное нападение на любимое Отечество, и эту связь разных времён, это повторение Истории угадывал скорбящим сердцем Егор.
«Но почему он присягнул Керенскому? Неужели он не видел, неужели не знал, что Керенский масон, и практически все Временное правительство – масоны? Что это, совершенно противоположная русской природе, злобная сила. Как же ей можно было присягать?!!! Какая досада… Что за помутнение случилось с русским народом в преддверии переворота, в те лютые времена?...»
«Русь Святая» долго шла до северной оконечности полуострова Ямал. Бесконечная лавировка (сноска – смена галсов) с уходом длинным направлением в море и коротким – к берегу. То попадёт под власть неведомых течений – не пройдет и мили за три часа, то, вдруг под берегом, в узкой ветровой зоне, поймает ломовой ветер, так что неслась минут сорок рядом с барашками береговой отмели, по краю ветра и метровых глубин.
Пустынный, везде одинаковый берег, тянул и тянул ровно на север, и казалось, не повернет на восток никогда. Все ближе к горизонту жмется ночное солнце. И уж точно – нет впереди лёгких путей.
Но вот, на закате одного из дней «Русь Святая» обогнула Ямал с севера и вошла в пролив Малыгина. Пролив хорош – берегов не видно! Лодка летит с боковым ветром на восток, на восток!
Когда задуло, они успели приблизиться к острову Шокальского, где сильным приливным течением понесло их в Обскую губу. Течение вдоль западного берега острова было не менее 4-5 узлов. Лодка надрывалась в ветре, но не приближалась к спасительному берегу, а проносилась мимо него. За островом Губа расширялась до размеров морского простора, терзаемого крепким ветром. Низкий берег острова неотвратимо «пролетал» мимо. Совершенно случайно, сделали разворот и поменяли галс и, навигатор, как проснулся, стал показывать ход к берегу. Вот тот уже рядом, но какой низкий! Якорь - в воду! Но до берега лодка не дотягивает, ее сдувает в бок, Андрей бросается в воду, за ним отец Димитрий, по грудь в воде, подтаскивают лодку к берегу. Это случилось 1 августа в 14час. З0 мин., одновременно с затмением солнца.
Вышли на берег и сразу же ощутили сладковатый запах болотного гниения – мира утиных охот. В этой низкой тундре, белея отполированными боками, лежали стволы деревьев, заброшенные сюда когда-то морем.
Они разожгли костер, но плавник, десятилетиями тянувший в себя сырость болота, и превратившийся в камень, не хотел как следует разгораться. По берегу, как в пургу, неслась поземка из песка, и некуда было спрятаться. Долгожданный и пустынный, без единого деревца берег не принес ожидаемого облегчения, которого только и хотели, пока претерпевали в море. Они навалили бревен, и немного посидели под их защитой… Песок моментально засыпал мешки с посудой и едой. Стоять лагерем на песке – последнее дело, но каждый должен убедиться в этом на собственном опыте, иначе в это трудно поверить.
На острове была остановка на трое суток, пока не продул жесткий северо-восток. Все это время лодка в прибойной зоне на якоре, на отжимном ветре выделывала пируэты как на хорошем волнении. Отец Димитрий и Андрей бродили по острову и их было видно за несколько километров.
Егор сидел в лодке, которая прыгала по волнам у берега и читал. Ходовые карты сыпались на голову с полки и лодку «мотыляло» так, что можно было только лежать. Егор удивлялся тому, что у него не было признаков морской болезни. Он топил буржуйку и даже что то ел. Ветер тем временем заходил к северу, освобождаясь от береговой преграды, это чувствовалось по тому, как выросла волна и уже появилась тоска от того, что если ветер довернёт, то это место нужно будет покидать и спасать лодку в штормовом море. Егор уже сутки жадно читал «Русскую Симфонию», насыщаясь таким родным и понятным ходом мысли Владыки Иоанна, его отчего и сыновнего чувства к русскому Отечеству, в котором звучала тревога, гордость и любовь. Книга говорила языком правды, что с самых первых слов улавливал Егор и чему он верил безоговорочно. Владыка открывал те самые истины, некогда поселившиеся в душе Егора. Это было избавлением от неправды, лукаво нагороженной в отношении России за последнее столетие. От книги исходило постоянное ощущение долгожданной свободы, великая гордость и чувство своей принадлежности к Русскому народу. Егор радовался этому как ребенок, откладывая книгу и устремлял свой восторженный взгляд туда, где в открытом люке металось серое, штормовое небо.
Здесь, на северной окраине России, на низменном, едва приподнятом над водой острове Шокальского, Митрополит Иоанн «открывал» Егору глаза. «Красные и белые, это две головы либерализма». И это было самым досадным и тяжелым для Егора откровением. А если бы на знаменах белых было: «За Веру, Царя и Отечество, а сами верховные их предводители не были поражены отходом от монархии - Господь дал бы победу над ленинской гвардией! Но за отход от Веры и от Царя, Он попустил Русскому народу скорби. Какая потрясающая истина.
Государь Николай Александрович Романов понимал, что лишь Божий промысел действительно может спасти Россию. Не промышленность, не образование, не пушки, не природные богатства, а только одно - возвращение к Вере. А иерархи, в большинстве своем, уже познали вкус либеральных «ценностей», и конечно, не пожелали что то менять в своей жизни.
Егора поразил поступок Николая Александровича, когда Он в попытке отвезти от России беду, предложил членам Святейшего Синода Себя, в качестве Патриарха (с принятием монашества). И они – промолчали!
Сколько же горечи, вобрал и донёс до нас, один только этот эпизод Русской Истории!
Лишь 5 августа покинули стоянку при переходе ветра на северо-запад. С отливом быстро обогнули остров, уйдя из зоны действия приливных течений Обской Губы. Ветер утих, потащило на запад, в сторону пролива Малыгина. Впиваясь веслами в воду, сделали попытку «пробить» течение в сторону северо-востока, но скорость лодки не превышала и половины узла, встали на якорь в середине Обской Губы. Дождались ветра и пошли. Шквалило (сноска, шквал – не продолжительный, но сильный порыв ветра) из под туч так, что сбрасывали грот и летели под одним стакселем, устремляясь в арки из ярких радуг. Но грозы, хлеставшие со всех сторон, щадили их и шли стороной, и они не вымокли. За несколько часов до Диксона почему-то не было уверенности, что они туда дойдут. Казалось, всё топливо высосано из организма, и даже на раздумье не находилось сил. Но в этом запредельном опустошении от усталости, ещё не обретя окончательную ясность, уже пульсировало ощущение непременных изменений. Потому как без перерывов, и днем и ночью, в своём неутомимом поиске, трудилась душа.
7 августа, на обрывках западного ветра, влетели в Диксон. Была глубокая, солнечная ночь. Пограничник, «нарушая» Устав, с доброй улыбкой смотрел с пирса, встречая «Русь Святую».
Гостиница в Диксоне. Вторые сутки тело в тишине и абсолютной безопасности. Телевизор «несет» то, что никак не ложится в душу. Ну - ни как! Егор переключает программы - везде какой то суррогат, это он чувствовал с первых же слов. И, обращаясь к отцу Димитрию, уже жаловался:
- Что ж за наглость такая?! Показывать на Русской земле всякую гадость! Отец Димитрий, ну ты посмотри!
Понимая, даже чисто теоретически, что на парусно-гребной лодке три тысячи миль Северного Морского Пути за одну навигацию пройти сложно, Егор по началу планировал зимовать там, куда они успеют дойти до наступления холодов. Ну, а после зимовки продолжать Крестный ход далее. Однако Старец, благословляя, сказал, что перерыв в этом духовном делании недопустим – надо идти без остановок и враз.
Как это самое – «враз» – сделать практически, тогда даже не было времени и продумать. Но вот пора пришла…
Друг Егора - Володя Киприянов, странник по профессии и в душе, но более того – русский православный воин, провожая Крестный ход в Архангельске и упреждая экстремальные замашки Егора по поводу прохождения Севморпути на лодке без мотора, внушал ему, что их главная задача - это Крестный ход, а на чём и как он будет пройден – это дело десятое. В ответ Егор кивал головой, а сам все думал: «ничего, ничего, всё будет хорошо, и Крестный ход пройдём, и пройдём его на лодке». Теперь Егор видел – «на лодке не успеть, можно зависнуть в пространствах Севера..»
Было видно, что с заходами в селения, ожиданием изменения ледовой обстановки, и не имея моторного хода, они продвигаются медленно. Медленнее чем бежит время, отпущенное на навигацию. Вот уже август на северном дворе. Можно было идти дальше, соблазнившись прохождением пролива Вилькицкого и попытаться дотянуть до Тикси, на это ушло бы суток пятьдесят. К первым морозам и молодому льду. Но тогда Крестный ход наверняка «застрял» бы до следующей навигации.
- Георгий Николаевич, вы можете хоть раз послушать священника?! – настойчиво внушал отец Димитрий, - дальше на лодке идти нельзя! Просто нельзя! У нас ведь был, изначально, вариант оставить лодку на Диксоне, а дальше на восток идти на кораблях!
Видя, что Андрей никак не может одолеть навалившуюся на него смуту, и понимая, что это проблема, по большей части – духовная, подкинутая как испытание «ребятами из горячего цеха», Егор, скрепя сердце, предложил ему подумать о возвращении. Вступая в духовную битву с силами злобы поднебесной, надо быть готовым абсолютно ко всему, быть готовым принять всё, что попустит для укрепления духа Господь. И понимать при этом, что Он не оставит как любящий Отец, Своё полностью доверившееся Ему чадо. Но словами этого не объяснишь. До этого каждый должен дойти самостоятельно. У Егора был перед глазами подвиг Русской Матери – Галины из Царского Крестного хода, укрепивший его в беззаветном уповании на Бога. У Андрея такого опыта не было…
В Диксоне, в кабинетах администрации везде висели портреты нового президента, туманно-целеустремленного, читающего Конституцию на фоне кумачей. Для претерпевших в море и достигших обетованных берегов, эти картинки были явно неуместны и фальшивы, не отвечающие масштабам России, её историческим устремлениям и порывам. Егор вспомнил слова Владыки Иоанна по поводу этого недоразумения: «Конституцией Православной России всегда были Заповеди Божии. В евангельских заповедях, Сам Господь Бог явил людям Свою святую волю, и потому-то иного источника власти христианство не признает впредь. Именно эту власть воплощал в своем лице Помазанник Божий – Русский Царь…»
Выяснилось, что корабли, идущие по Севморпути с запада на восток, в Диксон не заходят, а проходят севернее, по прямой в пролив Вилькицкого. Всё отчетливее подтверждалось, что реальных вариантов выбраться из Диксона не было.
Егор по телефону связался с Штабом Севморпути в Мурманске, со своим давним знакомым. Сергей сказал, что караван судов, идущих на восток, уже на подходе к Новой Земле, которую будет огибать с севера. Через полтора суток суда будут в створе с Диксоном, но в порт не зайдут, а пойдут напрямую в пролив Вилькицкого. Ведет караван атомный ледокол «Таймыр». «Следующих судов пока не планируем, пойдут, может быть по осени, и те без захода в Диксон».
- Чтобы ледокол подвернул на Диксон и взял вас на борт, нужно особое распоряжение Начальника Штаба Севморпути. У вас есть в Москве, в Правительстве, кто-то, кто мог бы ходатайствовать?
- В Правительстве, конечно, нет, но вот,… может быть - Чилингаров?
- Да нет, он здесь не котируется. Думай – кого? Но официальное письмо должно быть. У тебя есть сутки.
Это был поздний, ночной разговор. За окном, в пространстве белой ночи носились взбудораженные ветром чайки и пронзительно кричали. Тупик, в который зашел Крестный ход, ощущался почти физически. Егор взял авторучку и начал писать письмо.
Он написал про Крестный ход, про то, что они на лодке прошли до Диксона и теперь, фактически, попали в беду – ведь Крестный ход нельзя прерывать надолго. Он подписал письмо своим именем и отправил его по факсу Начальнику Штаба Севморпути.
Утром он уже звонил в Мурманск и приветливая секретарь сообщила ему, что письмо пришло, и с резолюцией Начальника Штаба расписано Заместителю. Выяснив номер телефона, Егор дозвонился до Заместителя, который сказал, что через минуту он идет на совещание, где будет решаться, в том числе и этот вопрос.
- Шансов у вас, скорее всего - нет, но запишите, на всякий случай, мой мобильный телефон.
То, что происходило в начавшийся день, воспринималось нереальным. Во всяком случае, высокий чиновник никогда не продиктует номер своего личного телефона. Но то, что произошло через несколько часов, было вообще за пределами возможностей и понятий: ЗАМ сообщил Егору, что принято решение направить ледокол на Диксон.
- Капитан ледокола этого еще не знает, ему сейчас сообщат и он «подвернет» на Диксон, но вы будьте готовы выйти к месту встречи с ледоколом, он встанет на рейде в Северо-восточном проливе, где и возьмет вас на борт. Всё нужно будет сделать оперативно, ледокол ждать не будет.
У Егора от счастья шла кругом голова, он как будто летал над всеми последними событиями, посёлком Диксон, прибрежными скалами и низко подвешенным солнцем, он перестал реально воспринимать вещи, которые видел, и распознавал их с той же фантастической мистичностью, которая из телефонной ночи переползла в день. Он знал совершенно ясно, что такой поворот событий невозможен, он находится в противоречии со схемами и логикой, по которым реально живет любая администрация. Любая! И тут - на тебе, посылают ледокол! Теперь нужно было найти рыбака с моторкой, который бы отвез их на рейд к ледоколу.
Ветер яростно метался в тесноте отшлифованных до серой штукатурки фасадов домов. Егор пошел на пирс, внутренней бухты, где раньше видел рыбацкие лодки. Там действительно были лодки, вытащенные на берег, и возле них несколько местных рыбаков.
Егор поздоровался и объяснил ситуацию.
- Ты что? - сказал один из них, не видишь, шторм пошел. Мы еще утром хотели пробиться к сетям, не прошли. Там волна в лоб. А сейчас еще сильнее задуло. Кто ж туда сунется?!
Такой поворот в счастливом потоке этого дня прогремел как гром среди ясного неба. Хотелось кричать: «Да нет! Этого не может быть, да вы что?! У нас же всё должно получиться!...» Но Егор только молчал и сглатывал навалившуюся на него беду.
Нужно было что-то предпринимать, придумать как попасть к ледоколу в Северо- восточный пролив. Егор пошел на кораблик – единственный кораблик, который ходил между поселком Диксон и островом Диксон. Капитан судёнышка сказал, что без приказа капитана порта он не имеет на это права, более того - он не сунется сейчас в море, даже если капитан ему это и прикажет. Ушла последняя надежда. Других вариантов попасть к ледоколу не было.
Ветер устойчиво и яростно завывал в проемах между домов, день незаметно перетёк в тусклую ночь, до прихода ледокола оставалось несколько часов. И всё же вариант где то был! Так почему-то казалось Егору, когда он всматривался в седое море, в ту сторону, где рано утром должен появиться корабль. Человеческие возможности иссякли, все действия уже шли помимо его воли, но он чувствовал, что развивающийся сценарий непременно приведет к нужным событиям.
В четыре часа утра – время, прихода ледокола, он позвонил на домашний телефон Володе Гамбургеру – главному инженеру Гидробазы Диксона, с которым познакомился накануне, и знал, что у того есть лодка.
- Володя, ты можешь сейчас придти на пирс?
В трубке помолчали, Володя не мог понять, что от него хотят в четыре часа утра. Но ответил, что сейчас будет.
Через полчаса Егор услышал шум приближающегося автомобиля. Вскоре на пирс осторожно съехал Зил-130, за рулем которого сидела девочка лет пятнадцати, рядом сидел Володя и еще один парень. Володя понял все сходу. Он поднялся на кораблик и стал тарабанить в закрытую дверь. Открыл сын капитана – ночная вахта. Володя прошел через него, как будто ступил на собственный корабль. Он прошел на мостик, включил рацию и взял микрофон. Рация замурлыкала…
- Ледокол Таймыр ответь Гидробазе…
И сразу же, без паузы, как будто этого только и ждали, из эфира шумно прорвалось:
- Привет Володя, и ты не спишь?
- Привет, Николаевич! Ты уже подошел?
- Только что. Я должен забрать двух человек из Диксона, – хрипело в динамике. Егор не верил развивающемся событиям и замер, боясь спугнуть наваждение.
- Сейчас мы попробуем к тебе подойти. Ты встань бортом и прикрой нас от волны. Как понял, Николаевич?
- Понял тебя. Жду.
Они спустились с корабля, Володя распахнул двери сарая, где стояла дюралевая лодка. Втроем они подтащили ее к воде и закидали в нее пожитки отца Димитрия и Егора, уложили иконы. Тут Володя вспомнил, что-то очень важное, махнул рукой и побежал к машине. Он уехал и вернулся через 15 минут с мешком свежего омуля для Николаевича. Сели в лодку, запрограммированные на выполнение цели любой ценой. Где тут вспомнить о веслах и спасжилетах! Володя дергал мотор, но он не заводился. Лодку потащило от берега. С помощью случайно оказавшейся в лодке доски, подгребли и вернулись к берегу. Взяли весла, одели спасжилеты, выдохнули. Мотор завелся, лодка встрепенулась и полетела на выход из гавани.
Они приближались к береговой скале, которая закрывала гавань от волны и ветра, и как только лодка вышла за створ скалы, она попала в зону шторма. Обогнув скалу, они увидели далеко в дымке силуэт громадного корабля. До него было мили две-три и в мистике белой ночи он был похож на освещённый огнями город. Лодка взяла курс на корабль. Она взлетала на волну, и тут же обрушивалась во впадину своим плоским днищем. Казалось, что под напором ветра и ударов волны лодка стоит, но она всё-таки шла! Рваные волны пролетали над головой сидящих в ней людей, и казалось, стоит чуть вильнуть, лодку кинет лагом к волне и все будет закончено. Но мотор всё ревел, лодка взлетала и падала, взлетала и падала, но шла, и ледокол приближался. Время, в оцепенении, остановилось. Через какое-то время, показавшееся вечностью, с облегчением зашли в зону тени корабля. Трап уже был спущен, на нем в касках и спасательных жилетах стояли матросы. Мотор заглох, и лодка по инерции пошла к трапу. На лодке встали во весь рост, но до трапа не дотянулись. Лодка потеряла инерцию хода, и ее потянуло вдоль подветренного борта назад к корме. Корабль, своим высоким бортом, прикрывал лодку от натиска штормового моря, но течением лодку увлекало к корме, в то место, куда трехметровым водопадом срывался под транец ледокола освободившийся океан. Весла были мгновенно вырваны из-под вещей и вставлены в уключины и в четыре руки, движение к губительному месту было приостановлено. Поборов инерцию, лодка вдоль борта медленно пошла к трапу. Трап к тому моменту уже приспустили, приняли пожитки путешественников, иконы, отца Димитрия и Егора. Володя пытался в лодке завести двигатель, когда в мегафон раздался резкий голос Николаевича, капитана Таймыра:
- Володя, не могу больше ждать, подо мною «ноль глубин»!
Двигатель на моторке тут же завелся, и лодка полетела на попутной волне назад в Диксон. Одновременно с этим, ледокол ожил, и в ту же секунду, выдал такую скорость, будто надумал взлететь над штормовым морем. Егор и отец Димитрий, в двух метрах от воды, вцепившись в поручень трапа, замерли, пораженные зрелищем начинающегося полета. Прошли очень близко к каменистому острову, так, что Егор напрягся, в ожидании непременного удара, и, вглядываясь в динамику пролетающего вдоль борта пласта зеленой воды, пытался, по привычке, оценить глубину под килем.
Но в этих высоких белых надстройках над головой отца Димитрия и Егора, в этих недрах, набитых электроникой и механизмами, там, на мостике, бросая азартный взгляд на экран навигатора, сидел в футболке, джинсах и домашних тапочках рулевой (а, может, и сам – «Николаич») чьей руке покорно подчинялась эта игрушечка, громадный плавучий город.
А накануне уехал Андрей. Он улетел на Большую Землю на вертолете Главы Таймырского Автономного округа, залетевшего на несколько часов в Диксон. Перед самым вертолетом, полуобернувшись, Андрей вдруг, сказал:
- Егор, прости меня.
Истощённые психически, оба, едва сдерживали слёзы.
- Что ты, Андрей, это ты прости меня. Если бы не ты, мы бы….
Быстро обнялись и Андрей шагнул в другой мир. И вдруг они оба мысленно увидели тот совместный путь, которым прошли, который только сейчас закончился, и уходил из жизни навсегда. Это щемящее чувство безвозвратности всего, враз смягчает даже самые острые углы, оставляя в сердцах лишь добрую грусть и тихую благодарную радость. Почему-то, вспомнился Диксон, улица, спускающаяся к морю, и игривый голубоглазый молодой северный пёс, который только и умел, что дарить всякому встречному свою любовь. Как же Егор захотел быть похожим на этого радостного пса, который все обращал в любовь! И как опротивело всё чёрное по отношению к людям, что носил он в себе, что еще не дожёг покаянием… И, тут же, вспомнились слова «Палыча» с Марре-Сале, рождённые в безлюдных тундрах бесконечного Ямала: «утром встанешь – улыбнись человеку, скажи ему ласковое слово…»
Не привычно, но пришлось обживать шикарные одноместные каюты. С ума сойти: душ, постельное белье, персональный гальюн, открывающийся, с видом на море, иллюминатор, библиотека, и… никакой качки! Поднялись на мостик, как в кинозал, за лобовым стеклом которого постоянно распахнута, живая Арктика, куда неудержимо въезжает ледокол. Беседа с капитаном, экскурсия по кораблю. Грандиозно! Но, почему-то все чаще вспоминается родная лодка «Русь Святая.», которая осталась зимовать в Диксоне.
Весь день, пока шли от Диксона, дул северный ветер. Волны с пенными барашками беспрепятственно катились с холодных и ярких, сверкающих на солнце северных пространств океана, и Егор мысленно подставлял им борт своей лодки и уже не находил ответного азарта. Ледокол шел на восток со скоростью 13 узлов,(25 км/час.) и не было в его движении и малого напряжения.
На второй день при подходе к проливу Вилькицкого, ветер стих, и неподвижные льдины в спокойной воде горели ярким, белым светом. Было приятно сидеть у распахнутого иллюминатора, в прохладной каюте, слышать ровный тонко звенящий шелест моря, и … представлять, как рвались в этот район на парусах деревянные лодки поморов и служивых людей, и «зависали» в этих морях, и многим и многим из них так и не удавалось вернуться домой…
Ледокол самодовольно скользил в тумане, отгораживаясь от вольной, вечной северной Природы своей самодостаточностью. И только редкие удары крепких ледовых полей доходили до пассажиров легкой вибрацией, которую можно было отнести к работе корабельных механизмов.
А утром было солнечно. Дождем ниспадал с надстроек намерзший за ночь лед. Ледокол проходил самую северную точку Евро-Азии - мыс Челюскин.
В устье реки Хеты, они перебрались на самоходную баржу «Лена», которая приняла часть груза - (аэродромных плит) и теперь шла вверх по течению, в Хатангу. Егор всё пытался разгадать замысел пославшего в Хатангу аэродромные плиты, тем более уже несколько лет как прекратил свое существование знаменитый Хатангский вертолётный отряд, и самолеты всё реже посещали саму Хатангу за ненадобностью. А тут повезли, вдруг, дорогим северным караваном аэродромные плиты. Какой то недобрый замысел сидел в этом и мучил Егора.
Вода в Хете светло-бурая, непрозрачная. Почти невидимо ниспадает мелкий дождь… «Обстановка» – створы, как ни странно были почти на каждом повороте, стояли вертикально, не споткнувшись, не согнувшись. Такого не было даже в Европе, на Белом и Баренцевом морях. Старпом, задрав ногу, и уперев пятку куда-то в приборную доску изнывал часами в неудобной позе рулевого, не зная куда себя поудобнее засунуть, сказал, что последние два года «обстановку» взялись восстанавливать.
В Хатанге от причала они поднялись по тропинке на высокий берег Хеты, которая привела их к подножию храма. Было воскресное утро. Свято-Богоявленский храм оказался открыт, в нем, зажигая лампадки, тихо передвигался человек. Он сказал, что настоятель храма отец Евфимий в Норильске, поэтому службы не будет.
- Почему не будет? - радостно, по-детски воскликнул отец Димитрий, - или я не священник?! Так, бейте ж в колокола, зовите людей!
… Лучезарный хатангский народ с ненасытной жаждой пил службу. Он с благоговением взирал на отца Димитрия и ловил его возгласы, которые продолжительно вибрировали в глубинах души. На клиросе некрасиво, в разных тональностях голосили четыре бабушки. Они старались и иногда доставали до Небес. Перед алтарём стояло человек пятнадцать - северный, в чём то уже осторожный, присмиревший народ.
После службы всем миром пошли провожать отца Димитрия и Егора на пристань и долго инструктировали капитана корабля, как ему плыть и уберечь батюшку от какой-либо опасности. Особенно старались женщины. Капитан смиренно их слушал и даже не пытался возражать.
Корабль «Дионисий Хитров», уходил на восток, в Тикси. Провожающие ждали на пристани и молчали. К ним уже подступило сиротство, это было видно по их фигурам. Уезжал батюшка. И уже сосредоточились в атмосфере все признаки подступившей полярной ночи, в которую, как в долгую болезнь, на полгода предстояло погрузиться всему живому.
Преосвященный Епископ Дионисий Хитров – первый Епископ Якутской Епархии, долгие 44 года трудился на ниве духовного просвещения якутов и других коренных народов, населяющих северный край. Он способствовал переводу Священного Писания и иных книг на якутский язык.
«Дионисий Хитров» винтами взбугрив коричневую воду Хеты, медленно отходит от пристани. И в какой то момент весь поселок открылся кораблю и корабль посылает гудок этому видению. И люди, стоящие на пристани, это малое стадо Христа, поставленные исполнить свою земную жизнь в поселке Хатанга, видятся уже неявно для уплывающих отсюда, отца Димитрия и Егора.
В устье Хатанги к «Дионисию Хитрову» присоединился корабль «Капитан Слобожанин» и речной ледокол «Капитан Бабичев.»
На баке (сноска – носовая часть судна) «Дионисия Хитрова» в солнечном свете красным, белым и зелёным цветом горела икона Божьей Матери Державной, и видно было, как отец Дмитрий в золотисто-жёлтом одеянии, рядом с иконой совершает молебен. По правому борту, еле заметно перемещается северный берег России.
И вид иконы, будто парящей в седой вязкости Севера, пробуждает чувство защищённости и присутствия спокойной ограждающей Силы.
Они быстро «добежали» до устья реки Анабар, откуда пароход, не сбавлял ходов, пустился в лавировку оплывая первые льдины и вскоре, в пяти милях от невидимого в тумане берега, окончательно застрял во льдах. Капитаны всех трёх судов единогласно решили поспать пару часов – заглушили машины и покинули свои посты.
Чайки, которые взялись было сопровождать корабли ещё на чистой воде, теперь летали над льдинами, а когда караван потерял ход и остановился, они расселись вокруг корабля на лед и приняли угрюмые позы.
Надо признаться, что приятно было сидеть во льдах без продвижения. Просто сидеть, затертыми льдами и даже не думать о том, что надо ломиться через льды и выходить на чистую воду. Во первых, уже умудрились крепко влезть в непроходимые льды, и всякое движение гасло в ледовой, спрессованной каше. Во вторых, ушла озабоченность по поводу завтрашнего дня, поиска попутных кораблей, и необходимости решения экспедиционных проблем.
Вроде бы ничего не поменялось в природе, но лед под воздействием невидимых сил, начал распадаться, расползаться. Как-то сразу почувствовалось, что ослабло давление дрейфующих полей, создаваемых ветром и течениями, это сразу же перехватили чуткие души морских людей. И пошли пароходы, по узкому ледокольному следу вполне самостоятельно.
Так прошли несколько часов и опять попали в плотный лёд. Ледокол «Капитан Бабичев» (6000 лошадиных сил) с разгона налезал на льдину и дальше, по замыслу корабельных конструкторов, должен был разрушать льдину сверху, своим собственным весом. Но часто сил хватало только на то, чтобы заскочить на льдину и так и остаться там, как на кочке. Капитан «Дионисия Хитрова», придерживая ручку газа, что бы не «влындить» в корму ледокола, говорил при этом, как бы самому себе: «сильный, но лёгкий!».
Ледокол решил попытать счастье у берега и повел туда свой караван. « Дионисий Хитров», дрожа корпусом, лез в мгновенно сужающийся проход за ледоколом, пока не затухало его движение. Из-под днища выныривали льдины с глубокими и ровными канавками, отфрезерованными винтами. Когда «Хитров» устремлялся туда, где только что проломился ледокол, люди, невольно напрягались и переставали дышать, сопереживая вместе с кораблем. Но вот он упирается и, продолжая реветь, и вибрировать, останавливается окончательно. В нескольких метрах впереди него корма ледокола, который тоже «уперся». Там-то, недалеко от берега, «Дионисий Хитров», подмяв на мелководье льдину, распорол себе днище. Во все стороны простирались льды, в которых покоились остановившиеся корабли. Механик доложил, о том, что насосы не справляются с притоком воды в трюм. Вода прибывала с самоуверенностью стихии. Но, почему то, это этот факт не произвел на Егора и отца Димитрия соответствующего впечатления. Смерть в отсутствии движения – не убедительна. Действительно, что с ними, железными, оснащенными, с радиостанциями, и ремонтной базой может случиться? Замерли корабли, зажатые во льдах, ждут ветра с берега, который может разрядить поля.
За двое с половиной суток преодолели во льдах около шестидесяти миль и 26 августа на траверзе мыса Тэрпяй-Тумса окончательно освободились из ледового плена.
«Дионисий Хитров» на скорости 10 узлов весело режет зеркальную гладь Оленекского залива. Половина двенадцатого ночи, но светло. Завтра к вечеру он подойдёт к дельте реки Лены.
Центр посёлка. Здесь так расставлены пьяные люди, что мимо них не удастся проскочить, они всегда сделают отчаянную попытку захватить тебя и увлечь в свою бес-просветную среду. Обшарпанные, с заколоченными окнами фасады домов и улица имени депутата Государственной Думы Артура Чилингарова. Крайнее запустение поселилось здесь и, казалось, уже победило саму жизнь. С содроганием взираешь на город.
Жители города просили мэра о строительстве часовни или храма, и получили отказ. Но однокомнатную квартиру в пятиэтажном доме все же удалось купить – помог командир местной войсковой части, и оборудовать в ней домовой храм. Узнав, что в Тикси приехал священник, здесь собрались на литургию полтора десятка православных людей.
На следующий день, батюшка провёл службу в храме Тикси-3. Это ладная, бревенчатая, недавно поставленная здесь церковка на территории авиационной части. Храм построен по инициативе того же командира, но постоянного священника здесь пока нет.
«Лена – нефть», вспарывая боковую волну, неслась по трассе Севморпуть. Из задраенного иллюминатора с частотой в шесть секунд вместе с глухим ударом залетала вода. Егор оттащил рюкзак в дальний угол каюты и теперь сидел на стуле, под единственным плафоном, и читал «До третьих петухов» Василия Шукшина. Надо было перетерпеть до утра, до света, до точки, где будет поворот к устью реки Колымы. В сумерках с мостика Егор видел, как волны в мощной неторопливости перекатываются через палубу и взрываются, натыкаясь на палубные механизмы.
К вечеру следующего дня подтянулись к устью реки Колымы. Пересели на гидрографическое судно «Иней», стоящее на якоре под прикрытием мыса Медвежий. Боцман с «Инея» - Юра, большого роста, лет сорока, светлый, бесхитростный и радостный. Он всё рассказывал и кидал в окружающее его пространство свои незамысловатые фразы и сам им смеялся, вёл разговор по самым простым темам, и все присутствующие как то незаметно были вовлечены внутрь этого простого и светлого мира.
- Вот смотри, отец Димитрий, боцман – чистое дитя, сохранился, нетронутый, как будто с древних времен. И ещё: ты заметил, что никто не интересуется - как у нас там, в Москве? Будто всё сами знают, да и что взять с нас, московских? Всё с нами и так ясно. И это понятно. И не так уж и плохо…
… - Ну а к бизнесу как относиться? – спросил рулевой.
- Да никак, – ответил Егор, - этого «добра» в России никогда не было. Понятие «прибыль» не могло прижиться в Божьем организме. Без нее всегда жила Русь, сотни лет. Жизнь можно строить только по Законам Божиим. Во всяком случае, в России. Но это трудно…Ты меня лучше вот о чём спроси – тут Егор посерьезнел:
-- Почему люди в России мрут как на страшной войне, по полтора миллиона в год потери населения?
Почему поголовно спивается лучший генофонд России – крестьянство, да и город, не отстает?
Почему у нас 5 миллионов беспризорных детей? Даже в войну такого не было!
Почему не ведется борьба с наркоторговлей? Почему не запрещена реклама алкоголя?
Почему коверкается наше образование, и нашу молодежь растлевают, и в этом участвуют, как ни странно и государственные органы, или как минимум обходят всё молчанием, как будто это происходит не в их стране?
Почему в стране почти не осталось промышленности? А оставшаяся загибается.
Чтобы нам ни говорили, но почему идет ЛИКВИДАЦИЯ Вооруженных Сил России?
Потрачены вселенские усилия на то, что бы Россия перевалила через точку невозврата.
Ведь всё это не могло произойти стихийно! Ведь КТО-ТО ЭТО ОРГАНИЗОВАЛ? И, надо сказать, сделал это виртуозно и безупречно, и законы на его стороне, а тех, кто против, назвал экстремистами.
А я тебе сам и отвечу:
- Идёт духовная война сил преисподней против Бога, против Христианства. А так как Россия – основная носительница Православия, на неё и нацелен главный удар. А наши полезные ископаемые – это, всего лишь, второй вопрос, а может и – третий.
- И что же нам делать? – не унимался рулевой.
- Что делать?... Не знаю… Переродиться... Себя перетряхнуть!...Не знаю…
- Это как – переродиться? - удивился рулевой. Егор заулыбался, вспомнил:
- Если тебе классическое определение, то вот: Первое – осознать свою греховность. Второе - изменить свой образ жизни. Исповедь, Причастие - как можешь чаще. Но мочь надо крепко, уже не отвлекаясь на жизнь. Всё остальное – в сторону!
Рулевой ничего не ответил. Остался думать.
… А утром дела роились вокруг боцмана. Он вихрем пролетал по палубе и всё устраивал. В нем возникала и била ключом неистовая молодая сила, которая подхватывала его и несла легко, сокрушая все неудобства и препятствия. «Вот благодаря таким мужикам Россия и победила в войне!» - подумал Егор.
- Что, капитан, загрустил? – бросил Егору на ходу боцман Юра и убежал на корму к шлюпке. Потом вдруг вернулся и, обняв Егора одной рукой и чётко разделяя слова, прошептал, как скомандовал Егору в ухо:
- Ничего они с нами не сделают! Ты понял?!
И уже через минуту, сбросив на воду шлюпку, боцман поплыл в сторону берега проверять сеть. И долго ещё была видна его спина из лодки, когда он водил руками в студёной воде. Холодный ветер колошматил по рубке так, что подумалось - пришла зима.
«Откуда этому парню, как будто только что народившемуся на белый свет, дано было знать правду, и ощущать свою силу, и скрытую силу своего народа, её способность противостоять любому злу? Как умудрилась уцелеть эта русская душа, прорвавшись через мрак столетнего, не прекращающегося до сих пор хазарского плена, через вакуум атеизма, через смерть коллективизации, лагерей, лютых войн, и череду последних бесцеремонных жёстких подлогов настоящей жизни на виртуальную пустышку? Как уцелела, родная, сохранив себя в первозданной полноте? И живет, и радуется. И даже не надеется на лучшее, а просто уверена в этом, в глубинах своих, соизмеряя свою силу с немощью зла!»
… На кораблях время летело, и дни, как часы, отсчитывали безмерные мили, охватившие обручем русскую землю. Они молились и продвигались по Севморпути. Егору вдруг вспомнилась деревня в Костромской губернии. Как же хорошо было в Кажирово зимой! Раннее утро, еще темно, но ты бежишь по тропинке, как по траншее в глубоком снегу, боясь споткнуться в темноте, в церковь. Там уже Вовка и еще два-три человека. В церкви полумрак, свет поддерживают лампадки и свеча в руке у того, кто читает Правило. И молитва утренняя восходит отчетливо, каждое слово слышится как приходящее извне. И печка редким треском рвет тишину. Ты внутри храма, но как- будто охватываешь все, с чем не был до сих пор связан, во все проник и это держишь. Ты свой здесь, тебя знают ….
А вечером, после мороза – опять в тепло храма. Как хорошо! Вот так бы всегда терять дни, которых совершенно не жалко, дни, в которых как будто нет физических изменений. А какие могут быть изменения, если ты целый день писал о том, как шёл к Полюсу и автоматически подкидывал березовые поленья в печку? А верный Фрам лежал и не шевелясь следил за тобой одними глазами – ему надоело звать тебя на улицу, он знал, что в деревне хозяин странно себя ведёт и редко выходит из дома.
Северный город. Хотя какие у нас могут быть на севере города? Певек – большой посёлок, сопками поджатый к воде, в котором есть и пятиэтажные дома, и деревянные тротуары, – и всё это на виду безбрежного Восточно-Сибирского моря, начинающегося от края посёлка, и уходящего к северу, пока хватает глаз, и за пределами видимости, переходящего в тысячекилометровые поля вечно дрейфующего льда Северного Ледовитого океана.
В центре посёлка деревянный храм. Его не было во времена Олега Куваева, (сноска – геолог, писатель, его роман «Территория» буквально «пробудил» страну в семидесятых годах) когда по городу громыхали вездеходы, устремляющиеся в промороженные тундры дикого, северного материка, а сам посёлок был похож на главный штаб, центральную базу всяческих геолого-разведывающих экспедиций, осваивающих золотоносную Чукотку, а души людей не отпускало предчувствие непременной встречи с розовой чайкой. Здесь, на северо-восточном краю могучей страны каждый день рождалась правильная и красивая жизнь. Сегодня Певек, как на пенсии - просто спал.
И только приход церкви оставался живым организмом. Настоятель храма протоиерей Евгений был её верхом, и одновременно наблюдателем – жизнь прихода шла и без того динамично, близко к тому, чтобы выплеснуться через край. Сюда в течение дня приходили люди со своими делами, и короткими разговорами. Бабушки приносили горячую еду в кастрюльках и кормили отца Димитрия и Егора, не разрешали им мыть за собой посуду и убирать с кухонного стола. Женщины смотрели на это как на послушание, чудесным образом выпавшее им в какой-то момент спокойной певекской жизни.
- Они так хотят! – махнул рукой отец Евгений, - ну что поделаешь? - и улыбался своей чудесной, белозубой улыбкой. И продолжал разговор:
- Вы посмотрите, какую свободу дал Господь нам сейчас! Идите в храмы, веруйте! Никто не запрещает. Это же милость Божия. Это очень важно понять. А вы начитались Воробьевского…. Через это прошли многие. Он вас уводит от понимания Веры, от классического, чистого понимания…. Вам нужно взяться за фундаментальную, серьезную литературу. Борцы против ИНН и новых паспортов – это люди, вносящие раскол в Церковь, они же, кстати, первыми примут антихриста. Вы же знаете официальную позицию Церкви относительно ИНН, и паспортов?… Что тут еще обсуждать?!
Егору совсем не хотелось пускаться в такую беседу – мешала доброта и христианская любовь отца Евгения, которая, с первых же минут, окутывала собеседника, и которую трудно было преодолеть. Да и спорить со священником – последнее дело, это Егор тоже знал. Но надо было ответить…
- Наша земная Церковь как называется? Воинствующей? Но так уж получалось, что мы почти всегда принимали то, что навязывало нам либерально-масонское подполье, всегда тайно сопровождающее Россию. Совсем по-другому действовал Царь Иоанн Грозный. Он начал настоящую борьбу с отступниками, потому как понимал, что имеет дело со смертельным врагом Государства Российского и Церкви Христовой. Он ввел опричнину – ЗАЧИСТКУ СВЕРХУ. Обобщая Свое служение, Грозный Царь передал нам по этому поводу: «Образец учинён есьмь…» - нам, своим потомкам, попавшим в серьёзную беду 500 лет спустя. Согласитесь, это, злободневно сегодня.
Но, к сожалению, серьёзных последователей Грозного Царя не то что было мало, да их вообще не оказалось! Был удачный опыт в 1905 году Союза Русского народа остановить фашизм «пришельцев», организовавших неслыханный по наглости террор, когда русских людей, лучших из них, просто отстреливали в их собственном доме, но эта самозащита народа и государства НЕ СТАЛА к 1917 году государственным делом. Тогда ещё можно было очистить Россию от паразитов на государственном уровне, встряхнуть народ иерархам, пробудить в нём страх Божий… Но все уже катилось в сторону сладкого греха и реального потребления, прочь от «тяготы» Веры, навстречу манящей, пьяной свободе! В итоге, мы получили Катастрофу 1917 года и её родственное повторение в 1991 году. И там и там к власти православного государства прорвались космополиты-экстремисты, соединив свои малые силы с забродившей как всегда «вовремя» пятой колонне. Но это всего лишь физическая, видимая проблема страны.
У Русского народа есть главная, внутренняя проблема, а по своему громадному весу, конечно же, - единственная. Её смысл состоит в том, что Русский народ отошёл от Веры…, в очередной раз соблазненный, а теперь - либеральным путём. Взялся распутничать, блудить, пить, врать, полюбил деньги… Народ превращается в противоестественное самому себе, своей русской природе – «общество» потребления. Этого никогда не могло случиться с Русским народом, потому что он, по своему устройству – Божий… Но пошло... Сегодня наш личный накопленный грех перед Богом перетянет всё остальное, он один нас потянет на дно. И с этим нужно что то делать. А, по словам старцев, делать единственное – Соборное Покаяние Русского народа! Об отступления от Веры Христовой и предательства Царя – Помазанника Божия. Это Покаяние, которого, несомненно ждёт от нас Господь, и вызовет тот духовный взрыв, который повернёт всю историю вспять!
Так вот, наш единственный путь – Покаяние! Но его может возглавить только Глава Церкви – Патриарх. В нашей истории были хорошие примеры, героические, которые оживляли почти погибшую Россию! Один Патриарх Ермоген, чего стоит! Но сегодняшний Патриарх пока молчит… А наша бедная Россия не может растлеваться бесконечно, даже у такой державы как Россия есть свой предел…
И потом, как же я могу быть спокойным и радостным, когда для моих совсем недавно родившихся внуков уже приготовлены наркотики, алкоголь, педофилы, многошёрстная команда растлителей, действия которых уже охраняет Закон. Российский Закон уже берёт под охрану этих мерзавцев! Наших детей и внуков ждет кровожадная ювенальная юстиция, которая тихой сапой, упорно, несмотря на сопротивление народа, проталкивается и приобретает государственную силу… А само государство все более превращается в машину угнетения и уничтожения собственного народа. И Церковь должна об этом даже не говорить – кричать!!! И здесь народ, конечно, вспоминает Царя, родного своего защитника и Отца, а самые верные, понимающие - плачут о нём…
- Ну, что я могу сказать?, - в раздумье произнёс отец Евгений, - сейчас вы рассуждаете, как греховный человек. Вами правят страсти осуждения, мести, злобы, ваше воображение… Но, попробуйте поднять свою планку выше, и тогда поймете, что не надо на Земле, во чтобы то ни стало, устраивать Рай и требовать, непременно, справедливости. Господь попускает нам скорби за наши грехи. Это тоже надо понять, и принять со смирением. Ведь не будете же вы бороться с Господом?! И не надо бороться с Господом!.. А Царь – это, боюсь, заблуждение ваше, дорогой мой, хотя я вас отлично понимаю… Господь Бог окормляет нас, ограждает нас, Ему нужно молиться, Его просить…
Этот разговор – спор, этот поиск пути шёл постоянно, куда бы не шли русские люди в своих «крестных ходах»… Они несли его в своих головах и душах и только об этом думали, и только об этом хотели говорить. И становилось ясно - ничего более и не существует СЕГОДНЯ, кроме Царства Небесного и России, несущей свою драгоценную, и тяжелейшую земную ношу – Крест Честный.
Россия, соблазняемая грехом, теряя и едва обретая Путь Божий, уже вышла на свою финишную прямую – XXI век.
На теплоходе «Тумнин», идущему до Владивостока, Егору досталась каюта номер 155, затерянная в самых нижних трюмах, на двери которой фломастером было выведено: «Реальные ребята». Егор прочитал эту надпись, толкнул дверь и втащил в каюту свой рюкзак. Трудно представить, что на большом океанском теплоходе может существовать такая замызганная, «убитая» каюта. Но это не ухудшило настроения Егора – только что решился вопрос дальнейшего продвижения на восток, и это было главным! Все было прекрасно. Для полного счастья нужна была настольная лампа. Все остальное у него было: общая тетрадь, купленная в Певеке и хорошие книги. И три ежесуточных, молебна!!! - пока корабль будет проходить вдоль восточных берегов России, отрезая её от Штатов и Японии, как бороздой опахивают ещё живой, не тронутый пожаром, лес. Отец Димитрий в данный момент обустраивался этажом выше, находящемся ближе к корабельному начальству.
Егор отыскал веник и стал подметать пол, в этот момент в каюту ввалился быстрый в движениях парень и представился боцманом.
- Ну, как? – спросил он обо всём на свете. Егор сказал ему про лампу. Боцман смело сунул свой палец в электропатрон так, что Егор при этом отчаянно сжался и после такой проверки как-то разочаровано протянул:
- Да…а.
- Мне бы, светильник, и ничего больше не надо, – мягко подсказал Егор.
- Э… - усмехнулся боцман. – А не замёрзнешь здесь?
- Не замерзну. У меня спальный мешок.
- Завтра – весомо ответил боцман, - утром будем проходить мыс Шмидта. А за Дежнёвым будут шторма – сообщил он и быстро покинул каюту.
Теплоход «Тумнин» уже шёл мимо высоких берегов Шелагского мыса. В этих местах Чукотки прошли замечательные люди – первопроходец Никита Шалауров, писатель Олег Куваев, и люди по воде ли, по суше, достигшие этих мест, видели этот высокий край земли стоящий как на взлёте, как будто уже принадлежащий другому, будущему миру… Легендарные места, едва возникнув в жизни Егора, уже покидали её и, смазанные морем, не успевая за кораблём, растворялись вдали…
Стало качать на стуле. Егор поднялся к выходу на палубу, открыл тяжёлую дверь, откуда ударил шум моря и холодная струя ветра. Егор распахнул дверь и шагнул в темноту ночи. Он стал всматриваться в темень за бортом и через некоторое время взгляд стал ловить мелькания пролетавших вдоль борта гребней. Волны не казались большими, но они шли поперек хода корабля и это создавало качку. А там, в 15 милях по правому борту лежал невидимый берег Чукотки, и сейчас в то просветленное небом место вливался белесый туман, наполняя его пространство непроницаемым молочным цветом. По этому, невидимому сейчас, низкому берегу три года назад чукчи Костя Эттене с Димой Нутэтгивев гнали собак на Мыс Шмидта, где в нервном нетерпении, уже не в состоянии оторвать взгляда от белых просторов тундры, ждал их Артур. Их путь шёл по берегу Северного Ледовитого океана мимо белых неподвижных гор, застывших в глубине континента. И тишину этого трехсоткилометрового пути постоянно сопровождал перестук собачьих когтей на спрессованном ветром снегу и резкий стук полозьев на твердых застругах. Собаки были худые, постоянно голодные после осеннего паводка, смывшего запасы копальхена (сноска – запасы мяса моржа, для сохранения зарытые в землю).
Артур привез собак в Домодедово, в клетках, собаки были в ужасном состоянии, но природная доброта и покорность чукотских ездовых лаек заставляли их улыбаться встречающему Егору и махать хвостами. Через год эти псы, пробежав тысячу километров по дрейфующим льдам от Северной Земли, приволокли нарты на Северный Полюс.
Тем и отличаются те времена, от сегодняшних. Тогда впереди была целая жизнь. А сейчас впереди ещё большее – твое прошлое.
Егор всматривался, но не видел в ночи далёкого берега. И сердце сжималось, тоскуя о прошедшем, ставшем дорогим, времени, когда они беспрестанно рвались куда-то, пребывая в надежде, то унывая, и снова выздоравливая, взрывались, и многое у них получалось. Егор вглядывался в темень и получал подтверждение человеческого опыта, что задуманное никогда не придет в том виде, о котором ты мечтал. Уж будь уверен, жизнь преподнесет тебе свой вариант, совершенно неожиданный и часто – безжалостный: проходить в 15 милях от чукотской деревни Нешкан, откуда они с Артуром взяли тех двенадцать псов, а потом, для тренировки перед Полюсом прошли на упряжках по северному побережью Чукотского моря, напитываясь тысячелетним опытом чукчей, прибавив к нему свою рабскую готовность повиноваться вечному зову северных скитаний… И вот сейчас, по воле судьбы проходя мимо, не попасть в саму деревню и не встретиться с Костей и Димой!...
Поздно. Егор идет, пробираясь по длинному коридору, кидаемый от стенки до стенки, в свою каюту, идет спать. Завтра утром будет мыс Дежнёва, Берингов пролив – еще одна боль не исполненности, ещё один «непроход».
Утром его потянуло снова увидеть Океан. Он быстро поднялся наверх, открыл тяжелую дверь и шагнул на палубу. Облокотившись на высокие металлические ограждения борта, он видел как вдоль корпуса беспрепятственно, величаво и медленно, шли тяжелые валы уже незнакомого моря, уходившего наконец то на юг и не встречающего далеких берегов. Егор по привычке стал примеривать к этим валам свою лодку, ставя ее мысленно между ними и пытаясь понять, реально ли ей выжить на этом волнении. На палубе было пустынно, холодно и сыро. Сюда никому, без повода, не рекомендовалось выходить в ветреную погоду, да и какая польза моряку смотреть на серую воду. И сейчас здесь не было ни одной живой души. Холод севера, ветер и унылый вид моря воспринимался только мокрыми металлическими надстройками корабля. И время шло от ночи к ночи.
- Тихий океан! – прошептал самому себе Егор.
Улавливая динамику океана, вглядываясь в край Земли Русской, голубеющей по правому борту, Егор вспомнил, как «еще при социализме» он с друзьями пришёл на яхте в Копенгаген. Это был первый для Егора иностранный порт. Тогда он всматривался в этот город и был в поисках той бездонной тоски русских людей, изгнанных из России революционным переворотом 70 лет назад и очутившихся в чужом городе. Ни выставленные напоказ дома, ни памятники, ни сами датчане, ни даже Балтика, облизывающая Копенгаген, ничего не привлекало Егора. Только ощущение тех страшных потрясений, той русской беды, после которой его родоплеменные братья оказались на улицах чужого города, чужой страны. Егор как будто видел их молчаливых, вопрошающих, с постаревшими лицами, растерянность и смятение было в их фигурах. Все что с ними случилось за последние дни, месяцы походило на сон. И каждый раз, пробуждаясь от сна, они повторно переживали весь ужас произошедшего….
Белое движение ушло из России. Они не вернулись. В их душах продолжал жить дух Отечества: их род, картины родной природы и встроенной в неё русской жизни - то, что осталось в России. А там осталось всё, что у них было. Всё. И это невозможно было взять с собой. Это как смерть, то, что не понимается ни разумом, ни сердцем. Русские люди, изгнанные из своей страны нечестивцами, рыдали, многократно понимая, ЧТО они потеряли, что они наделали!!! Как они страшно и непоправимо ошиблись когда то, отпустив из душ своих Веру Христову, позволив своей гордыне, червем точить тело Монархии, и лукавые увещевания допустить в свою душу…О, ужас – до чего довели их «игрушки» с Царём, поиски личной, мифической свободы! Какого зверя они впустили в свой дом, в Россию! Они готовы были делать всё, что угодно, только вернуть себе ту обитель, в которой жили, которая питала их и которую они отдали просто так, отдали по собственным грехам в руки диавола, и то, что вернуть назад было уже невозможно…
….И словно в поддержку его мыслей, какой то дедок, в уличном потоке датчан вдруг, остановил Егора. Он говорил по-русски, и при этом плакал. Он говорил, что Егор очень похож на друга его юности, которого он потерял в последние дни ещё в России, и которого наверняка уже нет в живых…
Утром отец Димитрий увидел на столе Егора брошюру о Иоанне Грозном и тут же высказал быструю мысль, что первой пришла в голову: «Иван Грозный…, он же собственноручно убил Святого Преподобного Корнилия Псковопечерского!».
- Ба! Отец Димитрий, да это же клевета талмудистов! – застонал Егор - Как же можно вляпаться в это?!
Он долго не мог успокоиться от обиды на батюшку, от беспомощности перед общей, почти вселенской верой в ТО, что являлось ложью. Душа Егора клокотала и выбрасывала на свет бессловесные увещевания к священнику:
«Тебе же дано Богом пронзительное чувство Веры. Господь избрал именно тебя, и тебе её дал. Но почему ты попался как дитя и соблазнился придумками врагов Христовых, их тонкой, но всегда грязной клеветой на тех, кто стоит за чистоту Православной Веры, за Русское Отечество?! Это одна из их главных грязных придумок, о кровавом безумии царя Иоанна Грозного, рисовать его исчадием ада, и уж совсем вопиющая ложь, о «Кровавом» Царе Николае II».
- На самом деле Царь Иоанн Грозный (кстати, поместный святой!) – мощнейший столп и блюститель Православия и зачинатель Государственности Святой Руси. Исторически Ему выпало заложить в народ основу русского религиозного самосознания. Которое до сих пор крепко сидит в нас – «не баланс интересов различных сословий, классов, групп» (что характерно для Европы и сегодняшнего изуродованного устройства России), а «понимания общего дела, всенародного служения Богу, религиозного долга». Так вот, отче, как бы не клеветал враг рода человеческого, Иоанн Васильевич Грозный - первый из Царей по чистоте помыслов и водитель России по путям Божиим! И только через 300 лет после Него повторилось совершенство во Христе – высшее служение Богу и России Императора Николая Александровича Романова.
Сейчас, отче, достаточно много исследовательской документальной литературы по этим темам, которые вполне доходчиво и убедительно расставляют всё по своим местам. А мы просто обязаны знать правду о Святой Руси и её народе. Ищите правду. И будьте очень осторожны - почти все школьные учебники по истории и литературе писаны фондом Сороса – вам, надеюсь, не надо объяснять кто это такой?
А за иллюминатором пролетали волны Тихого океана и, не задев корабля, ровными, многотысячными рядами, друг за другом, шли и шли дальше, в своём яростном и тщетном устремлении поглотить безлюдные просторы океана и на дальнем конце его увидеть горы Южной Америки. Егор провожал их взглядом и мурашки пробегали по спине от ощущения беспомощности и обреченности человеческих устремлений.
Чтение хороших книг с карандашом в руках…- что ещё надо для «полного счастья»? Но вдруг Егор как будто по чьему то зову срывается и бежит на мостик к рулевому со жгучим желанием – быстрее увидеть океанский простор слева и справа по борту. И в тысячный раз не найти там ничего, и в тысячный раз взволновать этим свою душу.
После обеда приходит отец Димитрий и в динамике свежих морских ощущений они служат молебен. Отец Димитрий и Егор восторженны и смятенны одновременно, им радостно идти вокруг России, теперь уже по Тихому океану и Матерь Божия Державная всё также мягко смотрит на них…
Второй день вода – почти ртуть, а сегодня потихоньку стало задувать в лоб, и «Тумнин» уже мерно, с одинаковой частотой то проваливает, то поднимает бак. Егор раскрутил вертлюги, прижимающие медную массивную окантовку и распахнул иллюминатор. В каюту вместе с ветром влетел шум моря Тут же он увидел совсем рядом, как пронеслась верхушка бирюзовой волны, потом вторая , третья… А выше, далеко на горизонте как противопоставление реальному миру воды – бледные, далекие, но различимо островерхие скалы Камчатки.
Егор глядел на далёкие горы и чувствовал край Русской Земли, своего отчего дома. Это было похоже на прощание. Но вслед за этим щемящим чувством возникло новое, противоположно-воинственное, полное силы, говорящее о неизбежности победы. Эта уверенность шла не от головы, не от сознания. И сразу он увидел мелочные, суетные движения врагов России – представителей закулисы, судорожные, суетливые движения «своих» президентов, меняющих друг друга, видел их тайные связи, договоренности и марионеточную зависимость от своих заокеанских заказчиков, погруженных в магическую страсть вселенской власти и денег. Егор, как будто отслеживал все это сверху. Высота была такая, как у человека, смотрящего вниз, на муравейник. «Они как дети» - вслух отчего-то промолвил Егор, - «думают, что пленили нас. Им кажется, что они, наконец то, победили. Они не знают, что победить Бога нельзя. Россия не умрет, ибо тогда нужно убить и Его. И эта невозможность уже была в «их» истории неоднократно. И зачастую в этой своей ярости они торопятся выполнить повеление из преисподней, может быть сами того не осознавая, устремляются к собственной гибели.
Волны Тихого Океана, наполненные мощной, неубывающей силой, в своём бесчисленном составе, похожие друг на друга, мчались в одном направлении и не иссякали. И не могло тут быть никаких других вариантов!
В этот момент Егору дано было увидеть силу своих Русских братьев, он почувствовал её в духе и в первый раз посмотрел на врага без привычной ненависти, как на поверженного, слабого. Это был дух пробуждающегося Русского народа, всегда получавшего в нужный момент несокрушимую силу от Отца своего.
Теперь Егор точно знал, с каким чувством шёл на Хазарию Святослав.
Корабль черпал волну, из иллюминаторов в каюту, с равной периодичностью сочилась забортная вода. Она текла по стенке и, не заливая пол, незаметно уходила куда то, в трюма. Егор отодвинул стол от иллюминатора, что бы не намокли книги и блокноты. В каюте было довольно сухо, несмотря на хлюпанье воды. Стало кидать так, что он сел на пол, расклинившись между шкафом и диваном.
Далеко за полночь, Егор покинул свою каюту и поднялся наверх. На мостике была кромешная темень. Ущербная луна металась в низких, дырявых облаках. Отсюда, с высоты надстроек было видно, как полуосвещенный корпус корабля ломился в темноту. Едва угадывалось медленное долгое движение носа вверх, и такое же длинное падение, заканчивающееся взрывом белой пены вокруг бака. И так с частотой в десять-двенадцать секунд. На самом мостике было темно, лишь множество мизерных огоньков – тумблеров мерцали в темноте да радар – единственный прибор, соединяющий рулевого с невидимым ему Океаном сообщал, что вокруг, на многие мили, чисто. Ночью этим большим теплоходом управлял всего один человек, который бродил в темноте по мостику – в этом и состояла его функция вахтенного начальника, а судно, при этом само собой, надрываясь во встречной волне, шло в сторону Владивостока. Весь экипаж корабля кроме дежурного моториста, затерянного в громыхающих нижних трюмах, спал. До четырёх утра на вахте стоял Виктор Иванович, пенсионер, в прошлом командир подводной лодки, совсем не похожий на командира, приглушённым голосом рассказывающий Егору истории из жизни советских подводников. Темнота, царившая на мостике, помогала представить обречённость людей, ушедших в пучину Океана. Их жизнь скакала какими то рывками - от поломки к устранению и зависела от воли Божией, и сомнительной надежности судовых механизмов. Наслушавшись этих рассказов, Егор летел по трапу к себе в трюма, так же как в азарте спускаются матросы, почти в свободном падении. Молился на ночь и падал на койку.
В проливе Лаперуза, между Сахалином и Японией, на каких-то осколках хилого циклона и с убежденностью, что ничего существенного уже не произойдет, они «поймали» такой ветер, что за три часа разогнал мощную волну, которая сотрясала корабль, так что сидеть и читать можно было только на полу. Егор открыл иллюминатор и любовался волнами, с которых жадный ветер на всём их протяжении сдувал водяную пыль. Волны под солнцем были иссиня-чёрными и гребни яркой пены неслись в молодой ярости, удивляя своим непочтением могучую, старую, пришедшую из пустынных районов Тихого океана, океанскую зыбь. Холмы Сахалина нежились в туманной солнечности, сонно посматривая на беснующееся море. Ветер был встречный, машина работала на всю мощь, но скорость хода упала с 9 до 3 узлов. Приготовились к приходу во Владивосток, а тут шторм!
Омытый водяной пылью, растворился остров Сахалин, а японский остров был виден только в бинокль, весь в тонких, подвешенных к небу белых нитках – ветряков. Корпус теплохода натыкался на волны и остановленный, дрожал всем своим железом. Потом исполнял поступательные рывки вперед, как будто его тащили по болоту через кочки. Стул самостоятельно ездил по каюте из одного угла в другой. Ураганный ветер, только что сорвавшись с поверхности волны, отчаянно хлестал в щель иллюминатора, извлекая из этого инструмента заунывный, похожий на скуление, плачь.
Особых дел у команды не было. Надо было ехать и ехать через этот встречный шторм и усилия людей не могли повлиять на скорость хода. Все выходы на нижние и средние палубы были задраены, а люди находились внутри корабля, сохраняемые от наружной непогоды. Капитан был вне настроения и время от времени давал указания, а вахтенный штурман в одиночку, себе под нос костерил его за это.
НА АВТОМОБИЛЕ
(Владивосток – Хабаровск – Благовещенск – Магдагачи – Шилка – Иркутск – Нижнеудинск – Новокузнецк – Новосибирск – Омск – Полтавка – Иссиль-Куль – Щучинск – Орск – Волгоград – Астрахань – Будёновск – Владикавказ – Беслан – Белгород – Рыльск – Минск – Псково-Печерский Успенский монастырь – Изборск – Псков – С. Петербург – Петрозаводск - Кемь – Архангельск)
Во Владивостоке у них было несколько дней, что-бы поменять корабль на автомобиль и превратиться из морских людей, прошедших на лодке по трем морям из Архангельска до Диксона и на попутных кораблях до Владивостока, в автомобилистов.
Хотя, меняя парусный корабль (верблюда, собачью упряжку) на автомобиль, самолёт…, человечество резко сдавало свои позиции и, конечно же теряло романтику жизни, и не было ему на этом пути никакого утешения.
Вплотную прикоснулись к благодатной среде Владивостокской и Приморской епархии. Владыка Вениамин пригласил к себе и был продолжительный, пронизанный вибрацией высокого духа, разговор. Он не желал отпустить отца Димитрия и Егора и повез их с собой на архиерейскую службу, где Егор первый раз в своей жизни молился в алтаре. На следующий день поехали в порт провожать на учения военные корабли. И стоял Владыка с посохом в руке, у края пирса, вглядываясь в силуэты уходивших от своих берегов русских кораблей, и тихоокеанский бриз теребил полы его облачения.
Шли дни и всё не получалось решить вопрос с автомобилем. Совсем не получалось! Ни одного «живого» варианта за прожитую во Владивостоке неделю. Егор вылетел в Москву.
Он обзванивал по списку людей, самых близких, знакомых и тех, с кем вообще не был знаком. Постепенно закончился список потенциальных благодетелей. Егор начал понимать, что найти сумму, достаточную для покупки (даже подержанной машины), оказалось делом нереальным.
Дни проходили и кончались ничем. Странно, но безысходности не было, в душе пребывало спокойствие безусловно-реального продолжения пути. Егор позвонил отцу Федору – настоятелю храма Казанской иконы Божьей Матери в Коломенском. Этот храм был построен Великим князем Всея Руси Василием Третьим в честь рождения сына Иоанна – первого Русского Царя - Иоанна Грозного. В этом же храме 2(15) марта 1917года, в день насильственного отречения от власти Царя Николая Александровича Романова произошло явление иконы Божией Матери «Державной».
- Приезжайте – сказал отец Федор, и еще произнёс простые слова, за которыми Егор услыхал мелодию самого Крестного хода. – Мы отслужим молебен Божьей Матери «Державной», помолимся…
И сразу же, как по команде, следующим утром примчались к храму Радислав, Генерал, Егор и Лора. Отец Федор вышел к ним и каждого, как любимое чадо, благословил. И повел к иконе Божией Матери. И начался молебен.
Молитва текла как непрекращающаяся золотая нить. Отец Федор тянул её безпрерывно на проникновенной, щемящей ноте, так что в душе Егора открылось безсловесное ощущение ее полноты. Ему, каким то образом, казалось понятным всё, хотя он, вряд ли ощущал и различал каждое слово. И когда отец Федор прочитывал молитву, они все вместе, в пять голосов, динамичным речитативом пели припевы, и… затихали, оставляя звучать в тишине храма одинокий голос отца Федора. И, опять, в пять голосов – соборное обращение к Пречистой!
На следующий день, «нежданно-негаданно», к Радиславу пришел его давний знакомый и передал ему в конверте деньги. Денег было достаточно, чтобы купить во Владивостоке надежную машину.
Радислав, огромного роста, русак, ведущий свою жизненную нить от яицких казаков и, как он сам говорил, в его имени читалось: «Ради Славы России» - в этом состояла твёрдая исходная позиция его мировоззрения. Он свято верил в победу Русских над всемирным злом, знал, и любил рассказывать фрагменты из героической истории России. Умел разговаривать с верхним контингентом на равных. Его никогда не смущала разница в возрасте со своими старшими собеседниками, могло даже показаться, что он вёл себя с ними несколько дерзко – наверное, это так и было, чего не позволял себе, общаясь со священниками. Казалось, он был счастлив именно тем, что сподобился жить в страшное время для своей страны. И готов был отдать свою жизнь за Отечество, и хотел этого.
С ним трудно было сосуществовать, так как он не обладал сдерживающим его взрывную натуру началом. Несмотря на разрывающие его душу разнонаправленные силы, он оставался цельной натурой и шел как тяжелый корабль известным только самому себе курсом, без сомнений, и особых переживаний…
На этом персональный портрет Радислава можно было бы и закончить. Описывать ещё какие либо особенности этого, в полной мере особенного человека не представляется важным. Потому что, уже многие и многие русские люди, не похожие друг на друга, но отмеченные трепетным чувством к оскорбленному Отечеству, встают, все разные, в единый строй, готовые к Поступку.
А еще через два дня Егор и Радислав были уже во Владивостоке.
Александр Пушкин – водитель такси, по дороге из аэропорта в город, поведал:
- Промышленности вообще не осталось. Единственно, чем спасается Владивосток – перегоном из Японии и Кореи дешёвых иномарок, запчастей к ним и торговлей. Больше здесь заниматься нечем. Люди уезжают, переселяются кто куда. До Перестройки во Владивостоке был миллион, сейчас осталось 650 тысяч жителей. Вообще, такое впечатление, что Дальний Восток, тихой сапой, сдают. И китайцы это почуяли и тоже нелегально заселяют Приморье.
Они не спеша ехали по Владивостоку, по его узким и крутым улицам и улочкам где можно было найти южную живописность, которую придавал городу незримо присутствующий Океан. Здесь, на краю России, особенно чувствовалась в людях русская составляющая и самодостаточность, с которой они веками представляли собой Россию. Именно сюда, преодолев российские пространства, вышли к неведомому для себя Океану первые русские землепроходцы. Сколько на их пути вставало гор и рек через которые предстояло перебраться и быть живу. И несли они самое ценное – кровь свою, в эти далёкие места, на край Земли Русской.
Город населял вполне решительный, нацеленный на жизнь, народ.
- Посмотрите, да здесь у всех светлые глаза! – ликовал Радислав. Он заглядывал в лица людей, находя все больший славянский потенциал в жителях Владивостока, был по настоящему счастлив, и резвился как ребенок. Действительно, Владивосток, как будто «застрял» в семидесятых годах и не догадывался о грандиозных и неприятных изменениях, произошедших в любимом Отечестве и в самом Владивостоке.
На машинном развале они купили подержанный микроавтобус, разместили в нём иконы и погрузили свои вещи.
И вот назначен день отъезда из Владивостока - 26 октября, в день празднования Иверской иконы Божией Матери. Эта икона – надвратная, а Владивосток, откуда выезжает Крестный ход, является восточными вратами России. Кроме того, Иверская часовня, в которой находится эта Святыня, стоит на нулевом километре Русского Государства, надвратно, на въезде на Красную площадь. А рядом Кремль – Алтарь Земной Церкви и Русского Отечества, где в Архангельском соборе покоятся русские Князья и Цари. Накануне, и опять не случайно Владыка Вениамин подарил Крестному ходу икону, конечно же, Божией Матери Иверской. Участники Крестного хода после Божественной Литургии, освящения машины, и фотографирования с прихожанами на крыльце храма Равноапостольных Кирилла и Мефодия, под звон колоколов, садятся в автомобиль и выезжают за ворота храма.
Перед ними, в пыли российских космических безбрежий лежала трасса длиной в двадцать тысяч километров. Крест и икона Божией Матери Иверская на торпеде микроавтобуса, в полунаклонном ложе, устремлены вперед, а их отчетливое, живое отражение в лобовом стекле всегда обращены в сторону сидящих в машине людей. Икона Божией Матери Державной и целый иконостас икон расположены внутри машины. Радислав читает акафист, отец Дмитрий за рулем и вместе с Егором подпевает Радиславу. Справа сопки. Слева – сухая жёлто-коричневая равнина, на глазах переходящая в далекий, непонятный Китай. Под гул мотора и ритмичный слог молитвы рождается торжественное и возвышенное чувство, с которым они начали свой путь вдоль южных границ России с востока на запад.
Первая ночёвка в поселке Лучегорск, на территории храма в честь иконы Божьей Матери Скоропослушница, где настоятелем отец Сергий. Совсем рядом остров Даманский. Это остров нашего детства, так события в 1969 году на границе с Китаем пронзили тогда всю страну, от мала до велика. Конечно же, утром - на Даманский!
Ночью выпал снег. Гравийная дорога идет через лиственный лес, и круто падает в сторону реки. Машину пропускают через две заградительные полосы, и они выезжают из леса. Простор широкой долины знаменитой реки, встречает синим, небесным светом. Автомобиль выкатывается на террасу, где стояла в тот год наша пограничная застава, и останавливается у маленькой часовенки в честь Святого Великомученика Георгия Победоносца. Далеко внизу, серебряно-покойно, между пустынными островами, словно застыла Уссури. Отец Димитрий служит панихиду о убиенных войнах, звучат молитвы за Россию и акафист иконе Божией Матери Державной. На противоположном берегу реки - китайский берег. Тишина.
Детский Реабилитационный Центр. Дети, совершившие правонарушения, буквально из дверей детской колонии выхвачены спасителем, директором этого Центра – Александром Геннадиевичем Петрыниным. Все они, сто тридцать человек, фактически, его дети. Он их так и называет: «сыночка», «доченька». «Это мои дети» – говорит Александр Геннадиевич. И мы видим, что это действительно так. Он рассказывает о тех, кто к нему попадает, и нас, взрослых мужиков, буквально корежит от ужаса тех испытаний, через которые прошли эти детские души. Понятие «снять с иглы», здесь рядовой случай. Вырвать ребёнка из воровского и разбойного мира, найти нужные слова, терпение, после чего ребенок сам возвращается к жизни. И только четыре процента таких детей, все же, вновь уходят в преступный мир.
При этом в городской администрации находятся люди, смотрящие без одобрения на эти дела. Кому то не нравится, что в помещениях висят иконы, кого то не устраивает самостоятельность директора Центра в принятии решений. Поэтому и посылаются чиновниками различные комиссии для проверки. «Закулиса» всегда находила своих сторонников в стране, которую она бралась разрушить. Для «стимулирования» разрушительного процесса создаются сотни Фондов, деньги которых идут на оплату услуг пятой колонны. По тем же причинам явно доброе дело директора Петрынина по спасению детей вызывает генетическое недовольство и гнев многих, и не только местных, чиновников.
В актовом зале Центра дети показали свой спектакль по истории Хабаровского Края, отец Димитрий рассказал про Крестный ход вокруг России.
Александр Геннадиевич, спокойно и проникновенно, сказал при прощании:
- «Вы принесли нам благодать, и я оттягивал ваш отъезд, как мог».
Машина уходит дальше, в сторону Благовещенска. Едва отыскиваются взором растворившиеся в осенней природе придорожные деревушки. Унылое, давно осеннее, русское житие. Пронеслись по мосту через реку с названием Хор, где ветер морщил воду и гнал острую, молодую рябь. Здесь кто-то родился и жил, была молодость и, конечно, первая любовь. И, устремленные в недоступную вечность, взгляды стариков. Где эти люди сейчас? Трое в машине, в окружении икон никогда здесь не были, но как будто связаны с живущими и умершими здесь.
«Спаси, Господи, и помилуй всех православных христиан…», и «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих…».
Состояние наполненности трепетного духа. Впереди – Царство Небесное, а там – наш народ!
Попробуйте сами проехать по России, не уронив слезу! Такое вот особое мироточение, происходит наверное, у всех, идущих Крестными ходами по Русской Земле.
Благовещенск хорош! Даже не ожидали. Наверное, так всегда бывает с городами с подобными названиями. Строится мощно, без турецких архитектурных безобразий, характерных Москве. Чист, ухожен. Восстановлена Триумфальная арка в центре города на берегу Амура, в память пребывания наследника цесаревича Николая Александровича в 1891 году. А на обратной стороне арки крупно, глас самого народа: «Земля Амурская была, есть и будет Русской!»
До революции в Благовещенске было 27 храмов. Безбожники-революционеры разрушили все до одного. Сейчас есть Кафедральный Собор, отстроились еще несколько храмов. Утром стояли на Божественной Литургии. К Егору пришло успокоение, да такое, что простоял бы так всю жизнь! Куда-то делись смятение и неустойчивость, что было в самом начале пути. Стоял в храме, а держал в себе величие вселенского момента. За это можно было отдать все, не раздумывая.
Впереди самый необъезженный, дикий участок дороги до Читы, длиной в полторы тысячи километров. Агрессивность, свойственная городам ушла. Она растворилась в мягкости и доброте простых людей – жителей маленьких поселков и деревень, встречающих Крестный ход.
К Магдагачи подъехали уже в темноте. Освещение улиц знаменитого на всю страну громадного поселка Магдагачи не было предусмотрено, и сам поселок ушел во мрак осенней ночи. Пробираясь на ощупь, нашли храм.
Иеромонах Игнатий - единственный священник на весь район. Поджарый, быстрый в движениях, он из тех романтиков, которых не смущают мирские проблемы. Это бойцы, не думающие о трудностях жизненного пути и даже не принимающие в расчет силы врагов. Он не задумываясь, один, поднимется против мира!
- «Магдагачинский район на втором месте в стране по добыче золота, а живем… сами видите как».
- Да уж видим, теперь.
Сковородино - 10 тысяч человек. Молодой священник – отец Виктор. Здесь в местной больнице делают по 8 абортов в неделю. Большинство, да практически все женщины, идущие на это, не знают, да и знать не хотят, иначе придётся критически пересматривать ВСЮ свою жизнь, что их ребенок к моменту операции УЖЕ ЖИВ, с ощущениями живого организма, когда безжалостные щипцы отрывают ему конечности, раздавливают голову, и уже по частям вытаскивают его наружу. Отец Виктор делал попытку помешать этому процессу, но Главврач его не слышал. Не услышали его так же несостоявшиеся матери и несостоявшиеся отцы, не имеющие в душе страха Божиего. И продолжаются ежедневно по России тысячи таких убийств. А для того, что бы остановить это, нет доброй воли, государственного реагирования, напротив, есть целенаправленная государственная политика, диктуемая заокеанскими кукловодами, помноженная на безбожность родителей-убийц. И решение этого комплексного вопроса, его социальной части, поддержки матерей, молодых семей при современных прибылях от нефти и газа можно было бы осуществить достаточно быстро. Но молчат государственные мужи. Не проронят и единого слова, на нашей памяти – годами, упорно молчат по этим вопросам. И молятся русские люди – «малое стадо», призывают Царя, Отца – Защитника: «Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы Грядущему Благоверному Государю и Отцу нашему (егоже имя Ты, Господи, веси) на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство и Государственность».
Автомобиль катит и катит... Плывут друг за другом невысокие сопки по обеим сторонам от дороги, проложенной через эти просторы к Байкалу. Сама дорога, только что отсыпанная, лежит в широкой долине, поросшей редкими берёзами вперемежку с лиственницами. Вся как на ладони – смотри на неё, хоть постоянно, хоть возвращай взгляд через час – ничего не меняется, она так же медленно льётся под твоим взглядом и не может закончиться.
Пошли большие деревни, тянутся на километры. Лежат на склонах сопок, заныривают в увалы, и выползают из них, да дымы везде торчат из труб, и, постепенно теряя свою упругость, становится небом. На центральной площади остановились около трех мужиков, спросить куда ехать. Это, скорее всего, местные алкоголики, которые в любой деревне, как на посту, находятся около магазина.
– Это не село, а районный центр! - удивляется незнанию приезжих, совсем беззубый, худой, лет сорока, мужик. Молодой, более пьяный, машет рукой, высказывая этим жестом очень важную, промелькнувшую в голове мысль. Так и не заговорив, просунулся внутрь машины, схватил руку отца Димитрия и прильнул к ней губами. Затем, так же молча, оставил руку и, пряча глаза, и стыдясь своего непотребного вида, отшатнулся назад. Это видели все, и подумалось: «Что же вы делаете, мужики – идёт война и враг уже вошёл в наш дом, а вам и дела до этого нет…»
А на Руси всегда было интересно. Работающий на земле крестьянин, глава большой семьи, был богаче и совершеннее любого неверующего профессора, и, отсюда имеющего ошибочное представление о мире. Живя в гармонии с природой, по законам Создателя и в единении с Ним, этот крестьянин был генофондом великой нации. И тянулся к Богу и спасался этим, и жил по Божески, по совести. Это Господь положил ему такую смиренную, томящуюся любовью душу! И принимал он за это смертельные удары от антихристовых слуг, люто ненавидящих в нем Самого Создателя. Сегодня Русскую нацию «пришельцы» поставили на грань выживания, задушив сельское хозяйство, они лишили деревню работы, лишили средств к существованию тридцати восьми миллионов крестьян. Но ловко, при этом предусмотрели появление десятка тысяч новых торговых точек – сельских торговых лавок, которые исправно поставляют в каждый дом водку… Даже картошку сажать необязательно – её в каждое сельпо прямо из Китая и Израиля по дешёвке завозят. Да и скотину какой смысл держать? Корма дорогущие, а дешёвые искусственные молочные продукты в каждом магазине в изобилии. Пусть поля и огороды лесом зарастают – заграница нас прокормит!
. Страна наша настолько большая - машина едет к горам, потом по долинам, пересекает горы, потом по степям, потом опять на горизонте появляются горы, и опять степь, на несколько часов, и опять горы, и так много-много раз. Уже давно найден свой ритм движения. Он спокойный, под молитву, больше даже величавый. Быстрая же езда, как неуважение к жизни, не дает глубины восприятия. Поэтому, не зря на Севере говорят: «Кто понял жизнь, тот не торопится».
1 ноября. Шилка – большой поселок Читинской области. Храм Петра и Павла. Но настоятеля – отца Алексанра дома не оказалось. Он вместе с матушкой в отъезде, в Новосибирске. Крестный ход встречает большая семья отца Александра, старшая дочь Наталья, и еще девять детей. В отсутствии родителей они уверенно управляют хозяйством, топят баню, варят кашу, убираются в доме.
А утром, на Литургии, которую служил отец Димитрий, два мальчика этой семьи в облачении пономарей, уверенно ведут службу. Девочки тонко и чисто поют на клиросе. Десятилетний Иван вышел на «Символ веры» и, встав лицом к приходу, стал петь так, что его было отчетливо слышно всем, при этом он дирижировал в такт пения. Было удивительно, откуда взялось в этих маленьких душах глубинное и праведное понимание всего сущего?! В большой людской толпе они – зрячие. Господь дал им свет и открыл глаза. Они – маленькие, уже знают то главное, что не знают, может быть, миллионы взрослых людей, которые, по какому то недоразумению лишены возможности видеть.
Россия. Она питается Духом. Она стремится к Нему, она ищет Его, она живёт Им... В эти моменты в православных душах происходит одинаковое, резкое отторжение мирской жизни, которая враз, до нуля, теряет свою прежнюю значимость – деньги, дома и машины, корпоративы, ужас болезни, личная собственность и драгоценная персона, всё это становится второстепенным, а вскоре и обесценивается до нуля! Душа очищается, и поднимается в небесную лазурь.
3 ноября. Саяны в снегу – слева по борту, Байкал – справа. Поселок Выдрино. Подъехали к храму, а потом нашли дом настоятеля. У отца Евгения три дочери и шесть сыновей. Самый младший – двухлетний, белокурый крепыш Тихон. Он в футболочке и без штанов, и за пять минут общения с незнакомыми дядями не обронил ни слова. Он беспрерывно карабкался по деревянной лестнице, ведущей к верхней койке, или спускался вниз, и если встречал препятствия в виде своих многочисленных братьев, роившихся вокруг него, то обходил их молча, но с упорством упрямого буравчика. И только один раз, когда стал пробиваться к тарелке с картошкой через плотный забор из братьев, не ослабевая напора, на всякий случай, пискнул. Когда папа доставал из погреба соления, дети лежали на полу, свесив головы в проём, и смотрели вниз. Между братьями на животе лежал и Тихон, толстенькие ножки и попка его были темные от загара. Мама в Иркутске. Месяц назад она родила девочку, это десятый ребенок в семье. С нею вместе еще две дочки, и как говорит отец Евгений – женский монастырь, временно в Иркутске. А сами они, в прошлом преподаватели и занимаются с детьми – это главное их дело в жизни и на этой земле. Многие спрашивают: «а зачем плодить нищету?» А будут ли дети в достатке? Найдется ли прокормление и устройство? А вдруг, что то случиться с одним из родителей? Эти вопросы обозначились в голове Егора, когда он смотрел на барахтающихся, и уже крепко связанных между собой, братьев. Ну а как же иначе? И чутьем понимал, что у православных людей не могут возникнуть подобные сомнения. Отец и мать, любящие друг друга и своих детей – сила! А первородная тревога за детей приведёт родителей к Богу, и через это и дети попадут под Покров Божьей Матери…
Утром после молебна в храме, подъехали к Байкалу и искупались.
Иркутск. В центре города, памятник Колчаку. Грандиозный памятник, как и всё у Вячеслава Михайловича Клыкова.
… В кожаных куртках, богоборцы появились мистически, как будто кто то выпустил их, подготовленных для умерщвления всего живого и крепкого. И содрогнулись опалённые преисподней души людей, в понимании, что пришел конец….
Белое движение… Сгоревшие в огне, судьбы русские. Эти герои ближе нам, и выше нас, живущих в 21 веке именно тем, что боролись с оружием в руках с организованной ратью тайны беззакония, которая только за первые пять лет своей власти уничтожила девятнадцать миллионов невинных людей ненавистной им Святой Руси… Однако, на этом, как нам не горько, наши симпатии заканчиваются. Потому, что Белое движение отвергало Монархию, и искало свой вариант мироустройства в жизни без Бога. В этом была неприемлемая и досадная для имперского народа платформа, уничтожающая самую суть и соль Земли Русской. И в назидание Господь попустил поражение отошедшим от Него. Хотя это было боевое и опытное войско, только что вышедшее из Первой Мировой войны.
«Прости, Господи Милостивый, дорогих братьев наших все их согрешения! И даруй заблудшим, дорогим нашим братьям Царство Твое Небесное…».
- Подавляющее большинство руководителей Белого движения были республиканцами, а это базисная масонская структура. . «Обломился бы» у каменщиков пролетарский вариант, запустили бы республиканский! или другой какой - оранжевый…, болотный… Если народ потерял Божий путь – делай с ним что хочешь!
Егор и Радислав подошли к большому деревянному Кресту на берегу Ангары, где убили Верховного Правителя России. Молча смотрели на быструю студеную воду реки и, зная ответ, в который раз задавали самим себе один и тот же вопрос: «как несколько сотен вертлявых террористов, приехавших в Россию в 17-м году в одном поезде, могли перевернуть всё вверх дном? И заполучить Россию в свои руки?». И сами же отвечали: «оставался бы Русский Народ в Вере, не пленил бы диавол Святую Русь».
Все вершилось в крупных городах, где ложью и подстрекательством легко было очернить царскую власть и посулить совершенно новую, с непременным счастьем, жизнь. Это касается рабочих. А чиновники, дворянское сословие, студенты, интеллигенция, были к этому времени заражены либеральными идеями, и безумной жаждой какой-то не существующей виртуальной «свободы», восхищением «западом» и подражанием ему уже до такой степени, что видели в Российской Монархии и Церкви только препятствие на пути осуществления своего желания.
Интеллигенция, томившаяся революционной романтикой, получила то и тех, к кому вожделенно взывала с середины восемнадцатого века. Её поиски «своего» пути вдалеке от веры Православной подготовили почву для прихода беснующихся революционеров, которые расправились с ней, а следом и с русским народом, безцеремонно и безпощадно.
С какой точностью в своих исторических движениях и эпизодах сегодняшняя Россия, удовлетворяя свои низменные страсти, под водительством клуба безбожников этнического меньшинства, повторяет пройденный ранее, трагический свой путь.
Утро 5 ноября. Их принял Архиепископ Иркутский Вадим. Несмотря на, ожидающих в приемной посетителей, разговор был долгий. Владыка говорил о главных сегодняшних проблемах России и еще рассуждал просто о жизни… И сам, неожиданно, спрашивал: - А что нам делать?.. И, с нетерпением, ждал ответа… Молчали, слушали сопереживательно, добавляли своё… Было ощущение, что в этом пламенном разговоре словно решалась судьба России. Они остались благодарны Владыке за эту встречу, мудрому, мужественному, всевидящему русскому пастырю. И уезжали от него, уезжали из Иркутска и долго еще, скользя взглядом по окружающей природе, внутренне продолжали пребывать в том разговоре. Россия, Россия, Матушка родимая, как тебя защитить?
В Нижнеудинск приехали ночью. Их ждали в храме Святителя Николая построенного еще в 1908 году, расположенного недалеко от железнодорожного вокзала. Женщина, которая встречала их, рассказала, что раньше в помещении храма была столовая, и после войны она там работала. И вот, на Пасху, работницы столовой услыхали пение. Это было молитвенное пение, исходившее, от стен и все женщины, работающие в столовой, слышали его. Она уволилась из столовой после этого случая, хотя, в те годы пойти на это, означало – голодать. Про детей сказала: - "Их уже нет".
- А внуки?
- Внуки - то, есть,… но лучше бы их не было.
Они поняли, что причина – наркотики. Продвижение по России учит безошибочно ставить диагноз. Есть реальная, зловещая схема, невидимая паутина, которой накрыто всё население поселков, городов, и которую явственно ощущаешь, продвигаясь по России.
И опять движение - в своем ритме. Под молитву. Как же Господь устраивает их путь! Они смело едут в зимнюю ночь, не имея никаких вариантов ночлега. И уже знают наперёд, что кто то их встретит и приютит...
8 ноября. Новокузнецк. С Валерой Егор не виделся почти тридцать лет. За это время он летал вторым пилотом, потом командиром, в основном на Севере, и они изредка слышали друг о друге. Теперь вот заехали, сидят за столом и слушают его рассказ. Рассказывает он талантливо и азартно про свою лётную, веселую, но в какой-то постоянной борьбе, жизнь.
Утром - Литургия в храме Святой мученицы Екатерины. На аналое - икона Божьей матери «Державная», Царя - Искупителя Николая Александровича, и множество, в самом начале крестного хода подаренных икон, укрепленных на едином фанерном основании. Прихожане прикладываются к иконам и тут же, после службы им рассказывают о самом движении вокруг России. Вопросы задаются наперебой, и видно, как едино и одинаково воспринимается людьми Крестный ход. Это может понять и растворить в себе с умилением только православная душа. И всем хорошо и радостно.
Заехали и осмотрели казачью крепость, зашли в храм, где венчался Достоевский.
«Цыгане - вон там продают наркотики» - Валера махнул рукой в направлении одного из домов, «и никто их не трогает! Откупаются!...»
Ехали по Горной Шории, в сторону Новосибирска, потом, уже в темноте, по какому то поселку, остановились, чтобы спросить куда ехать дальше.
- "Мои дорогие, вам направо и прямо" – весело говорит девчушка, продолжая слушать кого - то по мобильному телефону и улыбаясь им.
- "Мои дорогие, счастливого вам пути!" - получили вдогонку эсэмэску от Валеры.
Эх, Сибирь - матушка! Вот где до поры притаилась Россия!
И продолжалась, не переставая русская душа и милосердной волной освящала свою землю, все пространства её, и всё не кончалась… Но давно уже не набирал, а таял Русский народ, рухнув поначалу в смерть Февральского и Октябрьского переворотов, Гражданской войны и теряя миллионы жизней, «мирно» перетёк на дальнейшее истребление - в гулаговские лагеря, коих никогда раньше не было на Русской земле. Каким уничтожающим катком прошла по крестьянским семьям коллективизация, сколько миллионов крестьян, этого генофонда Божиего народа, до срока оставило Россию и ушло в Царство Небесное!!! И без передышки, накатилась Вторая Мировая… Но беда эта новая, была всё таки временным избавлением от тяготы внутреннего «своего» коварного врага… отвлекла и вывела Русский народ на жертву и чистилище четырёхлетнего чрезмерного побоища с врагом внешним… И была Великая победа… Но неутомимый враг рода человеческого, в попытке окончательно уничтожить ненавистную ему, нетленную Святую Русь, вытравить из Русского народа остатки Духа Святаго, извернулся и погрузил Россию в лукавый либерально-демократический плен. И опять десятки миллионов нас, вереницей текут в основном, в бездну земную. Невидимой рукой задан стабильный смертельный путь – через духовное разложение лишить Православный народ силы Божией…
Но даже после множества своих смертей, а может и вопреки им, Русский народ, внутренне, жив! Какими неистощимыми оказались запасы его духа на русской земле, что хватило и нам в 21 веке, на слёзное умиление! И опять перед ним, перед его остатками стоит неземная, припасённая на конец веков сверхзадача – подняться из тлена, воскреснуть Народом! А это значит – вернуться к пламенной и спасительной Вере своих предков, очистить душу от греха и тем самым оправдать Замысел Господа о самом себе. И вот-вот, эту сверхзадачу Русский народ, по нынешним и грядущим скорбям своим, примет как свою неизбежность, как крест свой, (а «малое стадо» - уже принимает). И если народ по серьёзному пойдёт на брань с самим собой, то будет ему Победа. Будет!
Всё-таки догнала и обрушилась на них, эту троицу странников, сибирская зима, как они не летели по трассе в надежде проскочить Сибирь по теплу и уйти на юг, в мягкую кавказскую осень. Но здесь ветер уже гнал позёмку, и попутные машины едва угадывались в снежном вихре. Возникло ощущение новой жизни, и конечно же, счастливых перемен. Когда пурга успокоилась, все чаще замелькали вблизи дороги ловкие, белобокие сороки.
«Ура! Божия Матерь встала на защиту наших войск в Осетии! Явление Её произошло в наше время. В августе 2008 года, ЕЕ видели сотни глаз…» Это известие попало к отцу Димитрию, Радиславу и Егору печатным листом газеты «Благовест» (№17 2008г.), в котором Епископ Аланский Георгий рассказывает о том, что видел своими глазами:
«При всей разнополярности политических и военных оценок итогов агрессии Грузии против Южной Осетии, представленных в российских и зарубежных СМИ, нужно отметить их одинаково нескрываемое недоумение по поводу того, почему вышколенная и вооруженная Западом грузинская армия продержалась на поле боя всего три дня. После чего началось её паническое бегство.
Вспомним, как всё началось.
Грузинская армия в районе Цхинвала заняла господствующие командные высоты, оборудовала огневые позиции для артиллерии, развернула в боевой порядок танковые колонны. После нанесения удара несколькими дивизионами «Град» и фронтовой авиацией, танковые полки при поддержке отборной пехоты, спецназа МВД и наёмников-профессионалов вошли в разрушенный город. Тактическая инициатива была полностью на стороне наступающих, оставшиеся в живых после кошмарной «мясорубки» практически не имели шансов на спасение.
Танковые клинья пронзили Цхинвал. Отдадим дань мужеству его защитников – они погибали смертью героев. Но силы были не равны.
Чудо свершилось 8 августа, в самый разгар боёв, после того, как наёмники Саакашвили расстреляли икону Пречистой Девы и Богомладенца Иисуса Христа. В надвигающихся на город сумерках десятки защитников Цхинвала и российские миротворцы увидели, как с купола храма в честь Рождества Пресвятой Богородицы сошла небывалой красоты Женщина в сияющих одеждах. К этому времени на территорию храма упало уже двенадцать снарядов.
« - Когда Богородицу впервые увидели на улицах города, я был в храме… Честно скажу: выслушав первого рассказчика, я усомнился. В таком кошмаре, в котором все мы находились в те дни, человеческая психика не раз давала сбои. Я рассудил, что прихожанину явление Богородицы могло только привидеться. Но я ошибся!
На следующий день уже несколько человек рассказали Владыке Георгию о прекрасной Женщине в сверкающих одеждах, «которая ходит под пулями и не боится разрывов снарядов».
- Но окончательно я уверовал в чудо, когда собственными глазами увидел Богородицу. Находясь за пределами храма, я увидел, как из храма выходит Сама Божия Матерь. Душа затрепетала – Пречистая Дева с нами…»
«Богородицу на улицах Цхинвала много раз видели грузинские офицеры и солдаты. Когда они поняли, на чьей стороне Божия Матерь, началась паника. По военной и мобильной связи они докладывали о чуде своему командованию и, не дожидаясь указаний, устремлялись в бегство. Они побросали неслыханное количество военной техники.
Зарубежные инструкторы, которые находились в боевых порядках агрессора, долго не могли взять в толк, почему «Женщина в белом» так испугала грузин… По многим свидетельствам, грузинские военнослужащие выглядели совершенно деморализованными и потерявшими волю»…
Снаружи летела непроглядная пурга, а в машине Крестного хода гремело ликование. И пусть об этом вселенском событии не сообщила ни одна Российская газета, это лишний раз говорит о том, в чьих руках СМИ.
11 ноября. Омск. Как только машина Крестного Хода подкатила к подножью Успенского Собора, грянули колокола. Подсвеченный прожекторами Собор сиял и радовался. Год назад он был освящен на месте прежнего, разрушенного большевиками, и теперь являл всем свою красоту. Икону Божией Матери Державной перенесли в нижний придел, где были сохранены участки стен старого храма. В этот поздний час, в помещении храма велись реставрационные работы, было движение людей носителей духа созидания. Потом поехали в епархию, находящуюся в одноэтажном деревянном доме, в центре города, где уже ожидал Архиепископ Омский и Тарский, владыка Феодосий. Был поздний ужин и долгий, затянувшийся до поздней ночи, разговор.
На следующий день состоялась вторая встреча с Владыкой и старшими офицерами ракетных войск. На главный вопрос: «Насколько боеспособна сейчас наша армия?», был получен утешительный ответ. Хотя спрашивающий народ остался в некоторых сомнениях по этому поводу. Обрадовало единодушное пожелание военных начальников о скорейшем приходе священников в ракетные войска.
Утром, в день отъезда из Омска, перевезли иконы в «Казачий Собор», где отслужили Божественную Литургию, после чего встретились с мужественными людьми из «Боевого Братства», и поехали дальше.
13 ноября. Село Полтавка Омской области. Новый храм Новомучеников и Исповедников Российских, где мироточит икона Царственных Мучеников. Можно заметить особое почитание икон Царственных Мучеников в Сибири и на Дальнем Востоке. Оно и понятно, здесь, в отдалении от переворотов, люди ближе к земле и более ориентированы на вечные ценности - этих далёких мест не достигала цареборческая ересь придуманная в столицах.
В Иссиль-Куль приехали поздно вечером. Храм Петра и Павла, а рядом – дом настоятеля - отца Николая. В огороде топится баня – заходите, люди добрые!
Никто не ожидал такой милости! Кипяток, брошенный на раскалённые камни, умирающая от жары, ликующая душа… Выскакивали из бани во двор, за глотком морозной сладости деревенского подворья…, и, назад, в парилку!
Утром - молебен в храме.
– Ребята! Смерти нет! – ликовал отец Николай. - Зажигайте больше свечей! И ничего не бойтесь, во славу Христа!
Так и осталась эта фраза в душе. На дорожку. И, до сих пор, в памяти отец Николай, грузный, но подвижный, живой душой… Умереть за Христа – вот высшее счастье!
И, если будет уготовано, помоги нам Господи, без страха и сомнений принять смерть «За Веру, Царя и Отечество!»
Было видно: «Державная» - ведёт, и каждый день посылает такие чудные встречи.
Здесь, в Сибири, в провинциальных магазинчиках, да, впрочем, как и в удалённых от больших городов, европейских Калязине, Нерехте, Онеге, Галиче женщины – продавщицы как будто сами были частью изливающегося на Россию животворящего врачевательного потока. Они несли его в себе, не зная того, и неизменно встречали этим каждого незнакомого человека. Егор замирал, наблюдая короткие сюжеты этих встреч и, распознавая своё кровное, напитывался родным чувственным слогом – так раньше, наверное, говорили все русские люди, и слова те выпархивали как воробушки, из самой женской души, в которую никак не могли просочиться осуждение, усталость, и, Боже упаси – злость, и речь была исполнена тонким, безобидным юморком, которого может быть не существовало специально, но он всё-таки был…
Город Щучинск. Батюшку отыскали в общежитии. Занесли икону. Отец Сергий, лет сорока пяти. Три месяца назад у него умерла жена (матушка). - "А перед этим сам болел сильно, давление 240 на 170, кровь не могли остановить двое суток, думал что все, не жить. Но меня Господь оставил, а матушка ушла. Потом – сын. Следом - невестка. Такие дела… Оставили мне внука Ромочку, и дочку мою, Настю".
Он рассказывал, а рядом похныкивал двухгодовалый внук, и ясным взглядом смотрела на папу девятилетняя Настя.
- Господь послал вас сюда, Сама Пречистая пришла. Я то думал, что не может быть больше горя, чем это. Но Господь попускает за грехи. Но он не даст больше, чем мы вынесем, не даст. Думал, ну все, все беды кончились. Но нет, принесли вчера повестку - освободить квартиру. Завтра пойду к Главе, что скажет. Все по силам даёт, надо снести это, принять... Ромочку не отпускаю от себя. Он же единственный свидетель, как отца душили. Не могли увести в другую комнату, все на его глазах... Он маленький, хоть и не говорит, но у него потрясение..., от него следователь узнал, что папу обмотали веревкой, а потом папа качался...
- "Настя, а кто тебе так красиво заплел косички, папа?"
- "Нет, тетя Оля" - охотно отвечает Настя.
- "А в школе у тебя есть подружки?"
- "Да. Юля, Люда, Наташа и еще... Оля".
Орск. Провожают всем приходом. Отстояв утреннюю службу, каждый становится своим в большой семье прихода. На глазах у женщин слезы, они желают отъезжающим доброго здравия и Ангела-хранителя в дорогу. Они так расчувствовались, что готовы умереть за каждого. Наши русские женщины! Их движения, слова, взгляды, за которыми угадывается глубинное чувство, красивая в своей искренности, сила. И душа - неожиданно, готовая к жертве.
И никакие каверзы не помешают Народу верить в Бога. Потому что Господь - Сам благословляет на это каждую душу. В начале первого тысячелетия христианство преследовалось смертной казнью, но это не остановило христиан. Люди пылали Верой в Христа и шли на смерть не раздумывая, не цепляясь за жизнь, ни о чем не жалея. Потому что, принимая земную смерть, хотя и ужасную, они шли к Нему.
Все фотографируются на ступеньках храма, иконы переправляются в машину, отец Дмитрий, Егор и Радислав садятся на свои места и отъезжают, оставаясь в каждом провожающем, по воле Божией.
Молиться друг за друга! Пусть незнакомые, но русские люди молятся друг за друга! И этот покров из молитв, ляжет благодатью на всех нас в родном Отечестве.
Посёлок Сарыкташ. Грандиозный по размерам и комплексу построек, Троицкий собор. Ночевали в монастыре. Беседовали со старцем - отцом Григорием. Утром поехали дальше, остановились, взяли попутчика до соседней деревни – парень тридцати лет, с сумкой наперевес. И пошёл нетерпеливый разговор. Вопросы, ответы, в темпе быстрого мелькания придорожного пейзажа. Оказалось, что на просторах Оренбургской области они подхватили офицера известной всем элитной части, дислоцированной в Подмосковье, который добирается к своей матери. У него отпуск, он едет в свою деревню найти себе жену. Он сказал об этом вскользь, но с основательностью, как о реальном, решенном деле. Обсудили ситуацию про коммерсанта, поставленного командовать российским войском. Грустно посмеялись. Сошлись на том, что это «не прокол», это спланированная акция для развала Вооружённых Сил страны. Но почему при расставании так растрогался парень, ведь проехали вместе не больше сорока минут?! Сообщаются. Сообщаются в беде, томящиеся друг о друге, русские души!
Уже в темноте, добрались до деревни с чудным названием Марьевка. Свернули с трассы, нашли храм Святителя Николая, потом и батюшку Даниила. Ему 23 года, он недавно окончил духовную семинарию. Двадцатилетняя жена его (матушка), румяная, пышущая здоровьем, закончила регентское отделение той же семинарии. Они только начали жить, но уже имели дар – полуторагодовалого белокурого младенца Ивана. И всё у них еще впереди - и большая семья, и симфония православия в деревенском подворье. Утром матушка поднялась по внутренним лестницам на колокольню и оттуда, вслед за благовестом, полился неторопливый колокольный перезвон. Потом она спустилась и запела на клиросе. Голос ее, тонкий и мелодичный, нежно ложился на бас ее мужа - отца Даниила. Младенца Ивана приподняли, он поцеловал лик Божьей Матери Державной. Отец Даниил благословил отъезжающих и навсегда остался в их памяти.
Дождь. Проехали по мосту через Волгу. И сразу же ощутили гигантский путь за своею спиной. Дорога идёт вдоль реки, на юг. Теплеет с каждым часом. На ночь останавливаемся у родственников отца Димитрия на берегу Волги в селе Антиповке. Край изобилия рыбы, помидоров и арбузов.
Подняли на Мамаев курган икону Божией Матери Державной. И молча стояли в небесной выси, вплетая свои души в дух Сталинграда. Здесь Русский Народ в пространствах своей тысячелетней судьбы ещё один раз превозмог свою смерть и мистически возродился.
Как это было? Ведь мест таких, где Россия, отступая, вдруг, вставала в рост, и принимала смертный бой на уничтожение, не думая о своей жизни, смерти – очень много. Но именно в Сталинграде, словно по чьей то команде, собрался Русский народ всем своим духом, как будто ему было сказано – «Это место вашей главной битвы, которая и решит судьбу Русского Отечества, быть Ему, или погибнуть». Здесь каждой русской душе была явлена особая сакральность момента. И эту реальность горнего мира, чувствовал и нёс в себе каждый русский воин. И страх смерти ушёл совсем. Дух русский, этот особый сгусток Святой Руси не погиб никогда раньше, ни в каком самом страшном моменте своей истории, собирался годами, столетиями, и проявился именно здесь, в Сталинграде. Сталинград, это момент рождения Русского народа в двадцатом веке.
Крестный ход вокруг России, ведомый иконой Божией Матери Державной, прибыл в Астрахань. Туда, где Волга, уже пройдя свой долгий путь, вобрав в себя тишины и задумчивости Земли русской, с потаённым дыханием излившись мимо храмов, куполов и крестов, соединённых в тишине с небом, принесла свои воды к Каспийскому морю.
Давным-давно, в этих местах стоял город Итиль – столица Хазарии. Город, не существующий сегодня, но мерцающий из глубины веков своим демоническим оком.
А сейчас на центральной площади русского города Астрахани кем-то смонтированы скульптурные композиции идолов поверженного хазарского царства - куски змееподобных существ, хвосты, головы, отлитые в железобетоне, торчащие из земли как из воды. Этих гадов, застывших в момент своего выхода из бездны земной – множество. Отец Димитрий, Егор и Радислав молча бродят по площади обходя эти «экспонаты» и прозревая спокойной ясностью, с которой всегда встречали супротивную рать русские полки.
Понятно одно – хазары возвращаются. Выходят из преисподней, из среды своего обитания, хотят окончательно утвердиться в Мире, им это крайне нужно для того, что бы поглотить этот самый Мир.
Стояли молча, смотрели на железобетонные хвосты и пасти змеев, и Радислав негромко произнёс:
- Они прошли через тело диких кочевников, прошли своим дьявольским духом, и на этой, новой для себя плоти, обрели новое, настоящее своё качество!
- Переведи, - попросил отец Димитрий.
Радислав молчал, удовлетворённый своим коротким обобщением, и, похоже, не собирался к этому ничего добавлять.
- Радислав, имел ввиду, следующее: – заговорил Егор, - Хазария сформировалась в восьмом веке, когда степняки-кочевники, в целом – безобидные хлопцы (жили как привыкли – жёстко, но не кривили душой) приняли в свою общину иудеев, которые очень быстро встали во главу Хазарского каганата, захватили все руководящие посты, сделав родового хана марионеткой, а талмудический иудаизм сделали государственной религией, но – тайной! Потому как, какому народу понравится чужеродная прививка? Поэтому про прививку молчали.
Так и существовала эта химера, успешно паразитировала, мечтала о Мировом господстве. Золото – вот истинный бог иудейских хазар – это было всегда и есть сейчас! Через этот инструмент они содержали огромную армию наёмников. Полтора века продолжалось жестокое иго над Русью, платившей непосильную дань хазарам. А в самом хазарском каганате так и существовала двойная власть – внешняя и тайная. Ту же самую схему строили в России новые «кочевники» Троцкие, Свердловы, Кагановичи, Ленины…, пока их не прижал Сталин, да и сам русский народ, после победы над Германией стал прибирать к своим рукам свою же страну, но долго править в собственной стране ему не позволили – пришла следующая волна «кочевников» и через предателей из ЦК КПСС, резко и бесповоротно вернула себе власть!
Но, общеизвестно, там, где власть и народ исповедают разные веры, государство недолговечно! Тому примером - судьба иудейского хазарского каганата; судьба СССР; и критическая неустойчивость РФ после 1991 года.
- Хотя лучше всего об этом, просто блистательно, сказала Татьяна Грачёва:
«Сейчас в мире существует только две метафизических империи – Святая Русь и ожесточенно борющаяся против нее Хазария».
«Только эти два имперских ядра – одно, исполненное духом Христа, другое – сконцентрированное воплощение духа антихриста».
« Российская империя, будучи крепкой экономически и политически, пала из-за того, что Православная вера в народе оскудела. Антихристов дух Хазарии оказался сильнее духа нашего народа, и Хазария победила через революцию и цареубийство». (Сноска – «Святая Русь против Хазарии» стр. 8-9)
Как бы то ни было, в конце первого тысячелетия двадцатипятилетний князь Киевский Святослав, сын равноапостольной княгини Ольги, ведомый Промыслом Божиим, совершил невероятное – играючи, разбил огромное хазарское войско, сравнял с землёй хазарское царство и освободил из плена тысячи своих братьев славян.
В пригороде Астрахани, в селе Красный Яр - храм Христа Спасителя. Настоятель храма - иеромонах Григорий всё сразу же понял без каких либо слов - взял в свои руки икону «Державную», и пошел вокруг храма с каким то могучим напором, как на войне. Он был широк в своей рясе, и неудержим…
На территории храма, в часовне – чудотворная икона Божьей Матери Иерусалимская. Здесь безпрерывно, вот уже тринадцать лет, читается неусыпаемая Псалтирь Давида. Днём и ночью, не прерываясь, в течение тринадцати лет!
Будёновск. А до 1920 года – город Святой Крест. Поздний вечер. Специализированная краевая больница, родильный дом – это объект нападения шакалов Басаева. Жертвы – роженицы и их только что явившиеся в мир младенцы.
Дежурный врач, накинув пальто, повела приехавших священника, Радислава и Егора по территории. Теперь они видели и узнавали само здание больницы из давних телевизионных репортажей, страшного события в июне 1995 года. Часовня, гранитные плиты, фамилии расстрелянных мучеников - 129 человек.
Терроризм, о котором трубят везде в мире, и особенно громко - те, кому нужен этот терроризм, кто оплачивает его и будет оплачивать дальше, это - США, ведущая с Россией подпольную войну, подпитывающая через свои многочисленные фонды, а теперь уже и официально появившейся строчкой в Бюджете, затраты на «демократические преобразования… ». Это «наши» либералы филигранно выполняющие волю заморского и европейского супостата, вспомним «чеченские танцы» Березовского, грязные времена Ельцына – Лебедя - Черномырдина, когда приказы из Кремля 14 раз останавливали русскую армию в самый предпобедный момент и спасали бандформирования от полного уничтожения, давали им передышку, возможность перегруппировки и снабжения боеприпасами и оружием…, или вопли Е. Боннер об амнистии убийц – террористов Беслана (надо ж до такого додуматься!) Вспомним!
В торце длинного больничного коридора – стена, у которой показательно расстреливали людей. Испещрённые пулями стены так и остались в том же виде - не поднялась рука штукатурить расстрельную стену.
В Южную Осетию попал только Радислав: паспорт Егора не понравился пограничникам и Егор остался за шлагбаумом, наблюдая, как «Газель» с Радиславом и их новыми друзьями осетинами Александром и Амуром, тронулась дальше по ущелью. В день святого великомученика Георгия Победоносца, почему то не повезло, именно Егору.
Увиденное в Цхинвале потрясло Радислава. Дома, школы, больницы, заправочные станции были поражены целенаправленными ударами высокоточного оружия. И это не случайные попадания! В глазах сопровождающих Радислава осетинских мужчин блестели слезы.
Месяц назад, когда Крестный ход только перевалил через Дальний Восток, Владыка Благовещенский Гавриил подарил Албазинскую икону Божьей Матери - святыню крепости Албазино, поставленной казаками на берегу Амура на границе с Китаем. И теперь, эту икону Радислав вез в Цхинвал, а за рулем старенькой «Газели» крутил баранку осетин по имени Амур. К слову сказать, на этой «Газели» 9 августа Амур и Александр из района бомбежки вывезли 25 ревущих от страха детей и женщин! «Автомобиль долбили из БТэРа всю дорогу, как зайца, которому некуда спрятаться, но не попали!»
Так вот, икона, добравшись до Южной Осетии, была в тот же день оставлена на границе Осетии и Грузии в доме заместителя начальника цхинвальского ОМОНа Александра Плиева. Александр в рукопашной стычке потерял свой нательный крест, и Радислав снял свой и повесил его на шею Александра. Но на этом дело не закончилось, и оба воина, русский и осетин, побратались. За ужином осетины сказали, что видели женщину в белом, которая без боязни ходила среди рвущихся снарядов, и её не убило. «Думали, что сумасшедшая!»
Никто из них тогда и предположить не мог, что это была Сама Пречистая!
БЕСЛАН, сентябрь 2004 года. Налёт на школу чечено-ингушской-арабской банды и массовое убийство детей! Как могло случиться подобное?! Разве могут люди, взрослые мужчины, неважно каких национальностей, войти в школу, что бы расстреливать детей? Это нелюди, готовы за деньги выполнять любую «работу». Они полны «высоких целей» и выдают себя за мусульман.
Чьи деньги? – Всё той же, пресловутой «закулисы» под управлением Бельдербергского клуба, выполняющего волю отца бездны по устрашению и подчинению «себе» Мира. И продолжаем подчиняться этому «тайному» народу, дружить с ним, выслушивать его высокомерные бредни об отсутствии демократии в России, о том, что мы сильно «не дотягиваем» до идеалов их собственной «демократической» тайны беззакония.
Здание школы в том же виде, в каком его оставили бандиты. На обгорелых стенах сотни фотографий погибших детей, учителей и местных жителей, венки погибшим. Священник Димитрий, Егор и Радислав ходят по спортзалу со стоном сквозь сжатые зубы, испытывая бессилье перед случившимся злом. Это ещё далеко не вся цена, которую несёт соблазненная Россия, вступив на порочный для себя чужеродный путь.
Беслан… Его первое название – «Город Ангелов». Так и есть.
У Кисловодска завернули в Новоафонский монастырь, где беседовали с иеромонахом отцом Гайем. Удивительные встречи рассыпаны на пути Крестного хода! Сколько умных, проникновенных людей живет в России! Как гениально и просто оказалось увиденное ими Мировое устройство! И как Оно просветлено их духовным взором!
Во всех, практически, храмах России с явным преобладанием – иконы Царственных Мучеников и Державной Божией Матери. Это выбор православных русских людей. Это ответ народа либералам и «демократам», лукаво столкнувших Россию на антироссийский путь.
В этот же день, прибыли в Темрюк – Российский форпост перед Крымом.
27 ноября. Прочитав молитву за Россию, тут же въехали в поселок с названием «За Родину». Ничего себе, как пошло! Это казаки, ушедшие в Румынию с Белым Движением, вернулись в Россию в конце двадцатого века, им выделили землю строиться. Конечно же, свою станицу они назвали «За Родину»!
1 декабря. Белгород. Здесь дом отца Димитрия. Четыре дочери, сын, героиня – матушка. Все как положено. Идет служба в приходе отца Димитрия – в сельском храме Покрова Пресвятой Богородицы в Новой Таволжанке. На аналое икона Божией Матери Державная, прибывшей в составе Крестного хода. Хор бабушек, числом не меньше десяти, поют на клиросе так самозабвенно и слезно, словно перебирая в памяти и рассматривая прошедшие дни своей жизни. А на следующий день - встреча на собрании Благочинных Белгородской и Старооскольской епархии во главе с архиепископом Иоанном. Здесь, в уютном деревянном храме Великой княгини Ольги и Великой княгини Анастасии, священники слушают короткую информацию о Крестном ходе, проникновенно и горячо изложенную Радиславом. Потом все вместе едут в Старый Оскол для освящения места под строительство храма. Икона Божией Матери Державная перемещается в Белгород, к монументу равноапостольному князю Владимиру, крестителю Руси. Далее – посещение пещерного монастыря в селе Холки. Невозможно оторвать взгляд от гениального творения Вячеслава Михайловича Клыкова - огромной фигуры Великого князя Святослава на боевом коне, над поверженным хазаром. Не удивительно, что памятник упрятали в безлюдное место, а со щита лежащего на спине, хазарина «изъяли» шестиконечную звезду.
А утром, перед тем как уехать из Белгорода, открыли храм отца Димитрия и за 10 минут, перед тем, как в московской больнице Валерку повезли на операцию, пропели молитву о его здравии. В сельском храме было тихо. Две горящие свечи едва растворяли темноту, из которой проступали лики Святых. Само собой пришло понимание, что все будет хорошо.
Крестный ход покидает Белгород. Через Рыльск и Святоникольский монастырь пересекает границу и въезжает в Белоруссию.
Но что опять не так? Это чистые, без мусора дороги. Даже не стоит вглядываться в глубину придорожного леса, в попытке увидеть хоть одну брошенную пластиковую бутылку, пустую сигаретную пачку, или придорожный мусор. Народ, что ли здесь другой? Удивление не убывает до самого Минска.
В соборе Святых Петра и Павла вечерняя служба. Будничный день, но прихожан много. Видно, что люди пришли сюда после работы. Стоят, склонив головы, пронизанные словами молитвы. Благополучное, на первый взгляд, время. Интеллигентные, работающие, получающие зарплату, люди. Так что же привело их в храм?
После службы посетили детский клуб имени Святого князя Довмонта. Вместе пили чай за большим столом и рассказывали про Крестный ход. Ребята работают благотворительно в больнице, занимаются спортом, изучают правдивый, расширенный курс истории. Удивило знание ими основных молитв. И эрудиция школьников, даже зрелая духовная цельность. И вопросы, вполне взрослые.
Уже вечером, в разговоре с минчанами услыхали о хороших делах, изобретённых в высоких белорусских кабинетах. И как решительно разделались с преступностью на дорогах, с тем же Соросом, с его поползновением в образование и просвещение Белоруссии, что в России, как не стонет учительство, не преодолено, более того – агрессивно насаждается, и как решён вопрос с детской беспризорностью и преступностью. И нет в стране рекламы, поддерживающей явно или скрыто алкоголь. И как решена жилищная проблема молодых и многодетных семей белорусов! Навряд ли это оттого, что «закулиса» меньше пакостит Белоруссии, чем России. Наверняка – больше. Но ведь можно сопротивляться!
Как не радоваться за своих братьев – белорусов! Уезжали из Белоруссии с чувством некой доброй зависти, где на вопрос: «а как у вас Батько?», сплошь получали восторженные ответы. И так ясно, как к Александру Григорьевичу относится народ. Пока он у власти, белорусский народ в безопасности. Но, не дай Бог, с ним что то случится – очень быстро все государственные активы станут чьей то частной собственностью. Посланники мирового правительства – белорусские березовские, чубайсы, гайдары и грефы (имя им – легион!), займут управленческие кресла, и за считанные месяцы высосут из страны все ее жизненные соки. Им хватит двух - трех лет, что бы превратить Белоруссию, например, в Тверскую, или любую другую русскую область, где «реформами» запрещено крестьянство, где поля зарастают мелколесьем и на все это смотрят пустыми окнами брошенные крестьянские дома, а русские города навождены чужим народом.
Псково – Печерский Успенский монастырь. Здесь их настигло известие о смерти Святейшего Патриарха. На панихиду во главе с Митрополитом, собралась вся братия монастыря. Шла служба, и в каждый руке горела свеча. За окном, по склонам черных елей уже несколько часов, не прекращаясь ни на минуту, непрерывным потоком, валил снег. Зима опускалась на Россию, казалось, навсегда.
Изборск. Старинная крепость. Ладони приникли к камням и получают в ответ тысячелетнюю, сохранённую для потомков, энергию. Сколько нашествий держали эти стены! Нашим предкам было в чём то проще: вот он супостат перед тобой, ты его видишь, все понятно и ясно. Поливай его сверху кипящей смолой, да кидай в него камни!
Егор вспомнил мечтания русского патриота, и теперь в очередной раз упрятанного демократическим режимом за решётку - полковника Владимира Васильевича Квачкова. Мечта, самая что ни на есть светлая, о том, чтобы враг, который убивает сейчас Россию тайком, в своей лукавой манере, легализовался, и встал на границе, пусть даже несметным войском и мы бы пошли на него за Землю свою… Но этому врагу семь с половиной тысяч лет, он, по опытности и коварству своему, избрал другой, более «эффективный» путь: через телевизор, СМИ, деньги, обман, подкуп, и опосредованное убийство миллионов русских людей, он легко проник в сферу образования и уродует её, заслонил безобразным своим телом нашу Культуру, подчинив себе тайно тех, кто сегодня прямо или косвенно управляет Россией. И те, соблазненные и обманутые, начинают бороться со своим народом. Тоже в своём роде несчастные люди, люди без малейших шансов на будущее. О них было сказано: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит». ( Мф.18.7)
Позади Изборск. В салоне, в ожидании слова, напряжённое молчание. Пожили, насмотрелись, и, наверное, пора подводить итоги.
- А по большому счету не о том мы говорим, мужики!
Понятно, что хазары и обслуживающие их русские предатели, эта слаженная команда, испепеляющая Россию, всё это на самом деле - следствие. Причина бедствий, обрушившихся в последний век на Землю Русскую - в нас самих, состоящая в том, что мы добровольно и сладострастно обменяли свою жизнь, прошитую когда то Заповедями Божиими, на бездуховные удобства материального мира. Принимая эти удовольствия от лукавого, русский народ все дальше и дальше отходил от Создателя своего, неумолимо теряя единственную свою защиту.
И ещё надо понимать, что на русском народе лежит нераскаянный грех клятвопреступления, за который мы и несём наказание. Народный Собор 1613 года дал пред Богом страшную клятву о верности Дому Романовых до скончания веков – клятву за себя и за нас – своих потомков. Именно тогда прозвучало, что проклянётся всякий и отлучён будет от святой Троицы, нарушивший эту клятву.
И вот 300 лет спустя, в 1917 году мы эту клятву нарушили. Предали своего Царя и его святое семейство на ритуальное жертвоприношение, отказались от Монархии – единственно возможном государственном устройстве России, и вот таким образом мы отказались от Бога. Русский поэт и мыслитель Максимилиан Волошин написал в 1917 году:
С Россией кончено… На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль.
О, Господи, разверзни, расточи,
Пошли на нас огнь, язвы и бичи,
Германцев с запада, Монгол с востока,
Отдай нас в рабство вновь и навсегда,
Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного Суда!
Вот мы и находимся с тех пор в рабстве – это епитимья от Бога, которую мы получили, и должны пронести её «смиренно и глубоко…» готовя себя к встрече со своим Создателем, а не пытаясь смутой и революцией от этой епитимии увернуться. Раз заслужили, значит надо нести. Придёт время, и Господь, видя наше смиренное и покаянное духовное делание (согласно многим пророчествам наших святых), пошлёт Царя Русскому народу на последние времена: «Это будет человек пламенной веры, гениального ума и железной воли. Его будет бояться даже сам антихрист». И вот тогда слетит это ненавистное третье иго со Святой Руси, как и было предсказано. Но это будет лишь в том случае, если народ покаявшись, осознает всю бездну греха, в которой находится, и встанет на путь возрождения своих душ.
Этот путь самый тяжелый и единственный – уничтожить в штыковой атаке свои грехи. Оборвать прелюбодеяние. Завязать с пьянкой, раз и навсегда. Бросить курить. Не материться. Не врать. Не воровать. Не лукавить. Привести детей своих под Покров Божий, вытягивать семью свою на этот уровень, на эту высоту! Исповедь и Причастие Святых Даров – постоянно, как необходимость дыхания! Иначе – конец.
И третьего варианта в XXI веке НЕТ. Кончились «счастливые» советские, семидесятые - израсходовались! Сейчас всё идет жёстко и безжалостно, а завтра будет ещё хуже. Нас и наших детей окончательно растлят слуги сатаны и мы исчезнем безследно. Есть только два пути нам – жизнь вечная, или – смерть, тоже вечная!
Хорошо бы, при этом, знать народу сущую Историю своего Отечества. Это необходимо для мотивации борьбы. И с врагами, и с собой.
Псков – град, воздвигнутый Святой Благоверной княгиней Ольгой и руками русского народа.
В задумчивости бродили по древнему храму, где незримо присутствовал и сопровождал всех троих лик Ольги, такой спокойный, по родству – надёжный, чья глубокая, чистая, православная душа материнским движением коснулась души своего народа, и тот почувствовал это прикосновение и внутренне откликнулся.
Конечно же, мы все родились в этом доме, и именно тогда - во времена Ольги и Святослава, когда в нём только зарождалась жизнь, и только обозначился, высветился Путь Русского народа, «на путях исполнения воли Божией»…
А вот и часовня «Царская» на площади железнодорожного вокзала, и, сохранившаяся в атмосфере, безысходность самого этого места, вопиющая о предательстве омасоненым генералитетом, Царя Николая Александровича Романова.
А вот, Он - Русский дух, доживший до XXI века! Шестая рота сто четвёртого парашютно-десантного полка преградила путь двадцатикратно превосходившей её банде профессиональных убийц в Чечне. И не отошла с позиций. Вечная память русским воинам…
Они вошли в храм, где Иоанн Кронштадский исповедовал одновременно несколько сотен человек. Сегодня, век спустя, в этом же храме, в воскресное утро было много прихожан, а самих причастников также было несколько сотен. Они стояли плотно друг к другу, люди Петербурга, в самом начале XXI века, с одинаковой усталой печалью на лицах. Но еще можно было видеть, что эти люди внутренне организованы, и находятся внутри той защиты, которую чувствовали по вере своей. Казалось, каждый из них нашел свой путь. Но то, что выражали их лица, говорило, что путь этот для каждого из них труден. Егор стоял недалеко от амвона и видел людей, только что принявших Святое Причастие и проходивших друг за другом мимо него. Здесь были и очень молодые пары. Молодые женщины выглядели старше своих лет, их возраст можно было определить, только посмотрев на их мужей. После окончания Литургии была панихида по Патриарху Алексию, но никто не ушел и все люди в храме остались на панихиду. Было видно, что женщины не удерживают слёз.
На погосте Лавры, на могилу Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычёва) ниспадают голуби, и горит лампада. Раба Божия Анна каждый день здесь, как на посту, в любую погоду долго рассказывает о своем дорогом батюшке. Придите люди на могилку к Владыке и поговорите с Анной! Вы её встретите там, когда бы вы не приехали в Петербург. Она расскажет вам о последних годах, его земной жизни, и вы почувствуете в них свет прижизненной святости Владыки Иоанна.
Здесь же, в Лавре, отслужили молебен Божией Матери Державной, и уже в темноте выехали из Питера, в сторону Петрозаводска.
Поздно вечером приехали в Кемь. Игумен Соловецкого подворья отец Симеон распахнул двери и пробудил храмовым светом полярную ночь. Они внесли иконы внутрь храма, и шаги гулко отозвались под деревянными сводами. За храмом, совсем рядом, в серых сумерках начиналось Белое море, и темнела коса, где снимался фильм «Остров». На фоне светлого заснеженного берега чернела пристань – всё это едва пробивалось через ночь и совсем не походило на то, что видели в фильме.
А потом парились в бревенчатой бане, и свет из окна длинно лежал на снегу и доходил до стволов больших деревьев. Было тихо. Егор привыкал к новой для себя интонации, пришедшей, скорее всего, от отца Симеона, несколько отстраненного от Мира, с философским рассуждением о течении времени, о жизни, ее движении в Духе, без переживаний и страстей, без оглядки на собственную драгоценную персону, как-то по новому. А потом понял – этому помогала величаво стоящая в полярной ночи, бессмертная природа, на которую ни каким образом не могло повлиять настроения людей, да и вообще что либо…
Они добрались, наконец, до Архангельска поздно вечером 11 декабря.
На утренней службе настоятель храма отец Александр принял исповедь путешественников, причастил их Святыми Дарами, после чего, вышли к реке на причал Красной пристани, и долго смотрели в сторону севера, на покрытый льдом простор Северной Двины, куда семь месяцев назад ушла вокруг России гребно-парусная лодка «Русь Святая».
Если вспомнить весь путь и многие встречи, то становится очевидным - Русь взяла свой Крест и идет к своей Голгофе, терпит молча, по привычному, безголосому состоянию Русской души, не обижаясь на «своих» вождей и давно уже не связывая свою жизнь с ними. Либеральная кривда и «демократический» блуд рухнули в преисподнею и очистили горизонты души. Пока Русь хранит состояние тоски по несбывшемуся, в котором, наконец-то, наметился поиск Пути.
И эта чистая, излучающая любовь душа русской женщины, эта скромность русских мужиков - безсеребренников, духовным оком своим умеющих видеть впереди себя не сырую темень могилы, а свет Жизни Вечной, уже были в прицеле дьявольских глобальных сил. Да всё, абсолютно всё, вся вселенная и всё видимое и невидимое, будет зависеть теперь, (да и всегда!) от этого мужика - восплачет ли душой и вернётся ли он к своему Богу-Отцу?
- А ты знаешь, отец Димитрий, как ни странно и, может быть, в противовес той разрухи, которую мы видели, уже чувствуется в России обратный ход. Возвращение. Пока мы продолжаем сыпаться и лететь вниз. Но это закончится. Возникает, что то новое в душах, нам самим пока не понятное. И эта сила – откуда она? Она всё сильнее зовёт нас. Я точно знаю - мы вернемся в Русь Святую…
- Странная вещь, – преодолевая задумчивость, произнёс отец Димитрий, – четыре раза Крестный ход вокруг России должен был остановиться, что бы прерваться окончательно. Но этого не произошло. И, несмотря на то, что мы прибыли в Архангельск, теперь я знаю – пройти вокруг России невозможно! Путь космически длинный, а стихия и всякие каверзные обстоятельства всегда окажутся сильнее человеческих возможностей. Чудеса… - Егор согласно молчал.
- Да… Пора возвращаться – не отрывая взгляда от скованной льдом, уходящей в северную даль Северной Двины, и думая о чём то далёком, рассеяно сказал отец Димитрий - Всё это уже больше похоже на сон.
- Благослови, отче – Егор сложил руки лодочкой, склонил голову, замер в ожидании и добавил: - остаться в Крестном ходе…
- Бог благословит, – благословил отец Димитрий и перекрестил Егора. – Куда ж мы теперь денемся? Это наше теперь земное и Горнее место, Георгий Николаевич.
Егор почувствовал знакомое тепло от слов отца, улыбнулся и внутренним взором привычно вошёл в ушедшее время пройденного пути.
Дано благословение Старца читать в 22 часа по московскому времени ежедневно.
МОЛИТВА О СПАСЕНИИ РОССИИ
Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Пречистыя Твоея Матери, Святаго Великомученика и Искупителя Царя Николая-II, Всех Царственных Мучеников и Новомучеников, в земле Российстей просиявших, продли нам, недостойным, время на покаяние, соедини нас во едино стадо Твое, всесильною десницею Твоею, не лиши нас пастырскаго попечения и причастия Святых Твоих Даров и благодатию Твоею, разори жертву беззаконную на земли Российстей бесом приносимую, избави нас от сатанинскаго плена, от злохитраго обольщения и печати беззаконнаго антихриста, спаси и воскреси Святую Русь и милостию Твоею воздвигни нам Престол Православных Царей и Державнаго защитника – Царя Православнаго, Помазанника Твоего и спаси души наша. Но, обаче не как мы хотим, а как Ты, Господи, да будет на всё воля Твоя святая. Аминь.
Отзывы о книге Вы можете выслать по электронному адресу:
urania2@mail.ru
