Любовь - высшая добродетель ко спасению. Богословский анализ

10
14 августа 2012 в 17:05 19814 просмотров 1 комментарий

ЛЮБОВЬ - ВЫСШАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ КО СПАСЕНИЮ
богословский анализ


Любовь — основа христианской жизни, основа Спасения. Апостол любви Иоанн Богослов, обращаясь к верным, пишет: Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Любовь Божия к нам открылась в том, что Бог послал в мир Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него. В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши. Возлюбленные! если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга. Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас. Что мы пребываем в Нем и Он в нас, узнаем из того, что Он дал нам от Духа Своего. И мы видели и свидетельствуем, что Отец послал Сына Спасителем миру. Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том пребывает Бог, и он в Боге. И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог в нем. Любовь до того совершенства достигает в нас, что мы имеем дерзновение в день суда, потому что поступаем в мире сем, как Он. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви. Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас. Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего (1 Ин. 4, 7-21).

Любовь - душа мировой жизни. Без любви и ум мертвит и даже праведность устрашает. Настоящая христианская праведность в единении любви и истины по слову Псалмопевца: Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются (Пс 84, 11). В этом единении любовь направляется истиной, а истина раскрывается в любви. Любовь к падшему творению подвигла Бога Отца спасти мир, во зле лежащий: Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него (Ин. 3, 16-17). Сострадательностью, милосердием и любовью проникнуты все земные деяния Сына Божия от Воплощения до Крестной смерти, послужившие избавлению людей от греха, проклятия и смерти.

ХРИСТИАНСКАЯ ЛЮБОВЬ - ДАР СВЯТОГО ДУХА


Любовь в христианском понимании — это дар Святого Духа, по слову апостола Павла: Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам (Рим. 5, 5). Это тот необходимый дар Святого Духа, без которого христианская вера и жизнь вообще невозможны. В своем «Гимне любви» апостол Павел неопровержимо свидетельствует о превосходстве любви над всеми прочими добродетелями, дарованными нам Духом Святым, ибо без любви они не имеют никакой цены и не приводят человека к Спасению: Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор. 13, 1-3).

Таким образом, и вера наша, и уставное благочестие, и богословские познания, и даже дары чудотворения и пророчества — все это теряет всякое значение, обесценивается, превращается в ничто, если у нас нет дара любви, этого определяющего признака «ученика Христова», ибо Сам Господь дал новую заповедь апостолам в прощальной беседе: Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою (Ин. 13, 34 -35).

Именно дар Божественной любви создает Церковь как единосущие человеческих душ по образу Единосущной и Нераздельной Троицы. «Церковь, говорит В. Н. Лосский, – есть образ Пресвятой Троицы. Отцы это постоянно повторяют, канонические правила подтверждают». Дар Божественной любви создает внутреннюю, невидимую, онтологическую сторону Церкви как мистического Тела Христова. Потому без этого дара нет Церкви в указанном смысле слова и нет Спасения. С другой стороны, в Послании апостола Иоанна сказано: Бог есть любовь (1 Ин. 4, 8, 16), то есть любовь есть содержание Божественной Жизни и поэтому стяжавший любовь Божественную в силу одного этого становится бессмертным, ибо Божественная Жизнь не подлежит смерти: Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти (1 Ин. 3, 14).


Итак, если христианская любовь по своему происхождению есть дар Божий, то по своей природе она есть единосущие человеческих душ, создающее Церковь как живой организм любви, как мистическое Тело Христово, или иначе — как невидимую онтологическую сторону Церкви. В Своей Первосвященнической молитве Спаситель молился о таком единстве Своих учеников и всех последователей, которое существует в Божественной жизни Пресвятой Троицы: Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их: Да будут все едино; как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17, 20—21). В этих словах ясно выражена сущность христианства: оно не является каким-то отвлеченным учением, которое принимается разумом. Христианство — это жизнь, в которой отдельные личности силою Божественной Любви объединяются нераздельно и неслиянно в одно многоипостасное Существо, представляющее собой Церковь с ее внутренней, незримой стороны. Спасает и вводит в жизнь вечную только приятие в себя, внутрь своей души. Божественной Жизни Триипостасного Бога, которая состоит во взаимной самоотдаче каждой Ипостаси (Отца, Сына и Святого Духа) друг другу, когда каждое ипостасное «Я» существует в другом «Я». Это есть предвечное самоотвержение и смирение, дающее бесконечное блаженство любви, и тому, кто причастился Божественной Любви, открывается тайна Триединства в меру его причастности. Протоиерей Георгии Флоровский (1893-1979) писал: «Заповедь любви Господь возводит к тайне Троичного единства, ибо эта тайна есть Любовь... Можно сказать, Церковь есть в твари Образ Пресвятой Троицы, потому и связано откровение Троичности с основанием Церкви». Все изложенное можно резюмировать словами священника Павла Флоренского: «Любить невидимого Бога — это значит пассивно перед Ним открывать свое сердце и ждать Его активного откровения так, чтобы в сердце нисходила энергия Божественной Любви. «Причина любви к Богу есть Бог» (святой Бернард Клервоский). «Напротив, любить видимую тварь – это значит давать воспринятой Божественной энергии открываться через воспринявшего, во вне и окрест воспринявшего — так же, как она действует в самом Триипостасном Божестве, — давать ей переходить на другого, на брата. Для собственных человеческих усилий любовь к брату абсолютно невозможна. Это дело силы Божией. Любя, мы любим Бога и в Боге».

Только познавший Триединого Бога может любить истинною любовью. Если я не познал Бога, не приобщился Его Существу, то я не люблю. И еще обратное: если я люблю, то я приобщился Богу, знаю Его. Тут прямая зависимость знания и любви к твари. Центром исхождения их является пребывание - себя в Боге и Бога в себе.

А что мы познали Его, узнаем из того, что соблюдаем Его заповеди. Кто говорит: «я познал Его», но заповедей Его не соблюдает, тот лжец, и нет в нем истины; а кто соблюдает слово Его, в том истинно любовь Божия совершилась: из сего узнаем, что мы в Нем. Кто говорит, что пребывает в Нем, тот должен поступать так, как Он поступал (1 Ин. 2, 3—6). Но пока еще это взаимосопребывание Бога и человека есть положение свободной веры, а не факт принудительно-властного опыта. Почти исключительно этой зависимости посвящены Иоанновы Послания.

Всякий любящий рожден от Бога (1 Ин. 4, 7). Это не только изменение или улучшение, или усовершенствование, нет, — это есть именно исхождение от Бога, приобщение Святому. Любящий возродился или родился во второй раз — в новую жизнь, он соделался «чадом Божиим», приобрел новое бытие и новую природу, был «мертв и ожил» для перехода в новое царство действительности (это-то и говорит притча о блудном сыне; см. Лк. 15, 32). Пусть другим — людям с «окаменевшим сердцем» — он продолжает казаться тем же, просто человеком. Но на деле в невидимых недрах его «блудной» души произошло таинственное пресуществление. Прекращение и агония абсолютного скепсиса были лишь муками рождения из тесной и темной утробы плотской жизни в необъятную ширь жизни бесконечной и всесветлой. Любящий перешел от смерти к жизни, из царства века сего в Царство Божие. Он соделался причастником Божественного естества (2 Пет. 1, 4). Он явился в новый мир Истины, в котором может расти и развиваться; в нем пребывает семя Божие — семя Божественной Жизни (1 Ин. 3, 9), семя самой Истины и подлинного ведения. Зная Истину, он понимает теперь, почему произошло с ним такое изменение: Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти. Всякий, ненавидящий брата своего не имеет жизни вечной, в нем пребывающей (1 Ин. 3, 14—15). Не имеющий жизни вечной - то есть не вошедший в жизнь Пресвятой Троицы, – и любить-то не может, ибо сама любовь к брату есть некое проявление, как бы истечение Божественной силы излучаемой любящим Богом.

Не юридически-моральный, а метафизический смысл имеет положение: Кто говорит, что он во свете (в истине.—Ред.), а ненавидит брата своего, тот еще во тьме (в неведении.— Ред.). Кто любит брата своего, тот пребывает во свете, и нет в нем соблазна (то есть тьмы неведения. - Ред.). А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза (1 Ин. 2, 9-11). Свет — Истина, и эта Истина непременно выявляет себя; вид ее перехода на другого — любовь, точно так же, как вид перехода на другого упорствующей, не желающей признать себя за таковую тьмы неведения — ненависть. Кто делает добро, тот от Бога: а делающий зло не видел Бога (3 Ин. 1, 11).

Нет любви — значит нет истины; есть истина — значит неотменно есть и любовь. Всякий, пребывающий в Нем, не согрешает; всякий согрешающий не видел Его и не познал Его (1 Ин. 3, 6). Всякий, рожденный от Бога, не делает греха, потому что семя Его пребывает в нем; и он не может грешить, потому что рожден от Бога. Дети Божий и дети диавола узнаются так: всякий, не делающий правды, не есть от Бога, равно и не любящий брата своего (1 Ин. 3, 9 —10). Любовь с такой же необходимостью следует из познания Бога, с какой свет лучится от светильника и с какой ночное благоухание струится от раскрывшейся чашечки цветка, «познание делается любовью» (святой Григорий Нисский). Поэтому взаимная любовь учеников Христа есть знамение, знак их наученности, их ведения, их хождения в Истине. Любовь есть собственный признак, по которому признается ученик Христов (Ин. 13, 35).

Но нельзя было бы сделать большей ошибки, как отождествив духовную любовь ведающего Истину с альтруистическими эмоциями и стремлением ко «благу человечества», в лучшем случае опирающимися на естественное сочувствие или на отвлеченные идеи. Для любви в последнем смысле все начинается и кончается в эмпирическом деле, ценность подвига определяется его зримым действием. Но для любви в смысле христианском эта ценность относительная, внешняя. Даже нравственная деятельность, как-то: филантропия, борьба за социальное равенство, обличие несправедливости, взятые сами по себе, вне Божественной любви, не имеют подлинной духовной ценности. Не внешность разного рода «деятельностей» желательна, а благодатная жизнь, переливающаяся в каждом творческом движении личности. Кроме того, эмпирическая внешность как таковая всегда допускает подделку. Ни одно время не смеет отрицать что лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид Апостолов Христовых, что даже сам сатана принимает вид Ангела света (2 Кор. 11, 13—14). Но если все внешнее может быть подделано, то даже высший подвиг и высшая жертва — жертва жизнью своей — сами по себе — ничто; если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви, не имею, — нет мне в том никакой пользы (1 Кор. 13, 3).


Любовь вне Бога — лишь естественное, природно-космическое явление, мало подлежащее христианской однозначной и безусловной оценке. Тем более само собою ясно, что здесь употребляются слова «любовь», «любить» и производные от них в их христианском смысле и оставляются без внимания привычки семейные, родовые и национальные, эгоизм, тщеславие, властолюбие, похоть и прочие «отбросы» человеческих чувств, прикрывающиеся словом любовь.

Истинная любовь есть выход из эмпирического и переход в новую действительность. Любовь к другому есть отражение на него истинного ведения, а ведение есть откровение Самой Триипостасной Истины сердцу, то есть пребывание в душе любви Божией к человеку: если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас (1 Ин. 4, 12). Мы вошли с Ним не только в безличное, промыслительно-космическое отношение, но и в личное отче-сыновнее общение. Поэтому-то «если сердце наше не осуждает нас» (но, конечно, самое-то сердце должно быть для своего суждения хоть сколько-нибудь очищенным от коры скверны, источившей его поверхность, и способным судить о подлинности любви), если мы сознаем сознанием оцеломудренным, что любим не словом или языком, но делом и истиною (1 Ин. 3, 18), то мы действительно получили новую сущность, действительно вошли в личное общение с Богом, мы имеем дерзновение к Богу, ибо плотской человек обо всем судит по-плотскому. Ведь кто сохраняет заповеди Его, тот пребывает в Нем, и Он в том. А что Он пребывает в нас, узнаем по духу, который Он дал нам (1 Ин. 3, 24). Если мы любим Его, то мы пребываем в Нем и Он в нас (1 Ин. 4, 13).

Но спрашивается, в чем же конкретно выражается эта духовная любовь? В преодолении границ самости, в выхождении из себя, для чего нужно духовное общение друг с другом. Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине (I Ин. 1, 6).

Абсолютная Истина познается в любви. Но слово «любовь» разумеется не в смысле субъективно-психологическом, а в смысле объективно-метафизическом. Не то, чтобы самая любовь к брату была содержанием Истины, как утверждают это некоторые религиозные нигилисты, не то чтобы ею, этой любовью к брату, все исчерпывалось. Нет, любовь к брату - это явление другому, переход на другого, как бы втечение в другого того вхождения в Божественную Жизнь, которое в самом Богообщающемся субъекте сознается им как ведение Истины. Метафизическая природа любви — в сверхлогическом преодолении голого самотождества «я=я» и в выхождении из себя, а это происходит при истечении на другого, при влиянии в другого силы Божией, расторгающей узы человеческой конечной самости. В силу этого выхождения «я» делается в другом, в не-«я», этим не-«я», делается единосущным брату, — единосущным, а не только подобно-сушным, каковое подобносущие и составляет морализм, то есть тщетную внутренне-безумную попытку человеческой, внебожественной любви. Подымаясь над логическим, бессодержательно пустым законом тождества и отождествляясь с любимым братом, «я» тем самым свободно делает себя не-«я» или, выражаясь языком священных песнопений, «опустошает» себя, «истощает», «уничижает» (ср. Флп. 2, 7), то есть лишает себя необходимо-данных и присущих ему атрибутов и естественных законов внутренней деятельности по закону онтологического эгоизма или тождества ради нормы чужого бытия. «Я» выходит из своего рубежа, из нормы своего бытия и добровольно подчиняется новому образу, чтобы тем включить свое «я» в «я» другого существа, являющееся для него не-«я». Таким образом, безличное не-«я» делается лицом, другим «я», то есть «ты». Но в этом-то «обнищании» или «истощении» «я», в этом «опустошении», или кенозисе себя, происходит обратное восстановление «я» в свойственной ему норме бытия, причем эта его норма является уже не просто данной, но и оправданной, то есть не просто наличной в данном месте и моменте, но имеющей вселенское и вечное значение. В другом, через уничижение свое, образ бытия моего находит свое «искупление» из-под власти греховного самоутверждения, освобождается от греха обособленного существования, о котором гласили греческие мыслители; и в третьем, как искупленный, «прославляется», то есть утверждается в своей нетленной ценности. Напротив, без уничижения «я» владело бы нормой своей лишь в потенции, но не в акте. Любовь и есть «да», говоримое «я» самому себе; ненависть же — это «нет» себе. Любовь сочетает ценность с данностью, вносит в ускользающую данность долженствование, долг, а долг ведь и есть то, что дает данности долготу. Это любовь единит два мира: «в том и великое, что тут тайна, что мимоидущий лик земной и вечная Истина соприкоснулись тут вместе» (Ф. М. Достоевский).

Любовь любящего, перенося его «я» в «я» любимого, в «ты», тем самым дает любимому «ты» силу познавать в Боге «я» любящего и любить его в Боге. Любимый сам делается любящим, сам подымается над законом тождества и в Боге отождествляет себя с объектом своей любви. Свое «я» он переносит в «я» первого через посредство третьего. Но эти взаимные «самопредания», «самоистощания», «самоуничижения» любящих только для рассудка представляются рядом, идущим в беспредельность. Поднимаясь над границами своей природы, «я» выходит из временно-пространственной ограниченности и входит в Вечность. Там весь процесс взаимоотношения любящих есть единый акт, в котором синтезируется бесконечный ряд, бесконечная серия отдельных моментов любви. Этот единый, вечный и бесконечный акт есть единосущие любящих в Боге, причем «я» является одним и тем же с другим «я» и вместе с тем отличным от него. Каждое «я» есть не-«я», в силу отказа от себя другого «я» ради первого. Вместо отдельных, разрозненных, самоупорствующих «я» получается двоица - двуединое существо имеющее начало единства своего в Боге: предел любви – да двое едино будут (Еф. 5, 31). Но притом каждое «я», как в зеркале, видит в образе Божием другого «я» свой образ Божий.

Эта двоица сущностью своей имеет любовь и, как конкретно-воплощенная любовь, она прекрасна для предметного созерцания. Если для первого «я» исходной точкой единосущия бывает истина, а для второго, для «ты», — любовь, то у третьего «я», у «он», такой точкой опоры будет уже красота. В нем красота возбуждает любовь, а любовь дает ведение истины. Наслаждаясь красотою двоицы, «он» любит ее и через то познает, утверждая каждого, каждое «я» в его ипостасной самобытности. Этим утверждением своим созерцающее «я» восстанавливает самотождество созерцаемых ипостасей: первого «я» как «я» любящего и любимого; второго «я» как любимого и любящего, — как «ты». Тем самым, через отдачу себя двоице, разрывом оболочки своей самозамкнутости, третье «я» приобщается ее единосущию в Боге, а двоица делается троицей. Но «он», это третье «я», как созерцающее двоицу предметно, само является началом для новой троицы. Третьим «я» все троицы срастаются между собой в единосущное целое - в Церковь или Тело Христово как предметное раскрытие Ипостасей Божественной Любви. Каждое третье «я» может быть первым во второй троице и вторым в третьей, так что эта цепь любви, начинаясь от Троицы Абсолютной, которая силою Своей, как магнит бахрому из железных опилок, сдерживает все, простирается дальше и дальше. Любовь, по блаженному Августину, есть «некоторая жизнь, сочетающая или сочетать стремящаяся».

Это и есть веяние Духа Святого, утешающего радостию созерцания вездесущего и все исполняющего сокровищем благим, подающего жизнь и своим вселением очищающего мир от всякой скверны. Но для сознания животворческая деятельность Его делается явной лишь при высшем прозрении духовности

Такова схема самообоснования личностей. Но как конкретно раскрывает себя любовь, эта центробежная сила бытия, исходящая от знающего Истину? Не останавливаясь на подробностях, напомним лишь общеизвестное место из «Гимна любви» апостола Павла, в котором сказано все: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем: когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше (1 Кор. 13, 4—13).

О ЛЮБВИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ


В начале всякого размышления о христианском понимании любви вспоминаются слова апостола и евангелиста Иоанна Богослова: Бог есть Любовь (1 Ин. 4, 8). Казалось бы, эти слова вообще снимают какие бы то ни было рассуждения о любви: любовь наша хороша и сообразна христианству, если она похожа на Любовь, Которая есть Бог. Однако уже при более глубоком размышлении на эту тему становится очевидным, что все не так просто, и то, что мы в сфере человеческих отношений обычно называем столь емким и возвышенным словом «любовь», требует по крайней мере внимательного рассмотрения и детальной оценки в свете христологии, сотериологии и христианской антропологии.

Некоторые христианские мыслители различают любовь-дар и любовь-нужду. Пример первой из них — любовь к своей семье самоотверженного отца. Пример второй — любовь ребенка, который ищет у родителей защиты от непонятного и пугающего мира.

Любовь-дар очень похожа на Любовь Господню. Отец отдает Себя Сыну, Сын — Отцу и миру и, наконец, дарует Отду самый мир в Себе и через Себя. Любовь-нужда, напротив, на нее совсем не похожа. Однако самое недолгое размышление приведет нас к тому, что никогда и ни в ком не нуждается только очень эгоистичный и гордый человек. Люди и впрямь нужны друг другу — нехорошо быть человеку одному (Быт. 2, 18) — и в сознании это отражается как любовь-нужда. Ощущение полной самодостаточности плохой духовный симптом, как плохой симптом — отсутствие аппетита, ибо нам действительно надо есть

Наше духовное здоровье находится в прямой зависимости от нашей любви к Богу, а эта любовь почти целиком сводится к нужде. Лишь высокие духом дерзают говорить, что вышли за ее пределы. Но ведомые им высоты стали бы бесовской прелестью если бы они сочли, что им «ничего не нужно» от Бога. «Высшее не стоит без низшего», — читаем мы у одного из таких духовных подвижников. Те, кто испытал любовь-дар к Богу, били себя в грудь вместе с евангельским мытарем и взывали из глубин немощи духовной. Таким образом, любовь-нужда неотъемлема от высочайшего сознания духа. Человек ближе всего к Богу когда он, в определенном смысле, на Бога не похож и осознает эту непохожесть, эту несостоятельность и немощь. Отсюда следуют важные выводы, без которых невозможно размышление о любви.

Господь дал сходство с Собою всему тварному миру. Так, пространство и время отражают Его величие, всякая жизнь — Его творческую силу, человек — Его разум. В этом смысле всякий человек, независимо от его добродетелей и пороков, больше похож на Бога, чем низшие создания Божий. Но есть и другая близость — мы близки к Богу, когда верен наш путь к единению с Ним. Близость к Богу «по сходству» ограничена, замкнута, закрыта, как тупик. Сильный, свободный, уверенный в себе, самодостаточный человек не напомнит христианского святого, но греческого героя или персонажа утопического мифа. Наше подражание Богу в земной жизни должно быть подражанием Христу. Образец наш — Спаситель, не только во славе на Фаворе или по Воскресении Своем, но и в тяготах земной Своей жизни: на дороге, в толпе, среди настойчивых просьб, слов осуждения, угроз и бурных споров, которые не давали Ему ни отдохнуть, ни уединиться. Именно эта жизнь в немощи, так странно и разительно непохожая на жизнь Божественную в нашем понимании, не только похожа на нее — это она и есть здесь, на земле, в падшем мире.

Так и любовь ближе всего к Богу не тогда, когда она сильна, свободна, самодостаточна. Когда земная любовь берет на себя Божественные полномочия, она уподобляется в своей гордыне не Богу, а демону. Как и человеку, любви необходимо смирение. Ей необходимо то самое «умаление», тот самый «кенозис», который в высочайшей степени проявил вочеловечившийся Спаситель. Иначе мы придадим человеческой любви безусловную, ничем не окупленную ценность, которой она не заслуживает, оставаясь в рамках падшего земного бытия. В противном случае она станет не Богом, а кумиром, идолом, и разрушит нас, а заодно и себя.

Теперь, имея это в виду, рассмотрим подробней разные виды человеческой любви.

ЛЮБОВЬ-ПРИВЯЗАННОСТЬ


Начнем с самой обычной, повсеместной любви-привязанности. Самый простой ее пример — любовь к детям. Сразу видно, как нераздельно тут слиты любовь-нужда и любовь-дар. Если мать не родит, она умрет; если не покормит своего ребенка вовремя, она сама заболеет. Родительская любовь — это нужда, но нуждается она в том, чтобы давать.

Однако привязанность выходит далеко за пределы семьи. Она не знает различий пола, возраста, социальной принадлежности, даже биологического вида (вспомним нашу любовь к животным). Привязанность бывает почти незаметной, но она облекает, пропитывает нашу жизнь. Пропитывает она и другие виды любви. Скажем, влюбленность может просуществовать без нее очень недолго, а если просуществует — обретет меру человеческую, приблизившись к любви ангельской (любовь Данте к Беатриче, пушкинский «рыцарь бедный»), но чаще — к любви демонической, бесовской (вспомним, как быстро и губительно искажался на средневековом Западе культ «прекрасной дамы»).

Привязанность, к примеру, особенно ценна тем, что выводит нас за пределы своевольного выбора. Если у меня есть друзья — это еще ничего не говорит о моих добрых качествах: я выбрал этих людей, как выбрал книги, которые стоят у меня в комнате. Привязанность же учит нас сперва замечать, потом терпеть, а потом и ценить тех, кто по воле Божией оказался рядом с нами.


Но тут мы подходим к опасной черте. Привязанность обращает наш взор к чертам неприметным; она открывает нам в других образ Божий, как открывает его смирение святости. Быть может, это и есть сама любовь? Быть может, домашнее тепло и есть христианская жизнь?

Прежде всего, такое мнение противоречило бы словам Спасителя: Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником (Лк. 14, 26), или враги человеку — домашние его (Мф. 10, 36).

На свете мало счастливых семейств. Иногда причина тому — ненависть и злоба, но очень часто дело именно в сильной любви. Свойства привязанности, как свойства всех земных ценностей, двойственны; они могут порождать и добро, и зло. Если дать им волю, не преобразить их духовно, они исказятся и вконец разрушат нашу жизнь.

Привязаться можно к каждому, поэтому каждый может ждать, что к нему привяжутся. Если же этого не происходит, у человека, не сломившего свою самость, возникает злобная досада, необычайно тяжелая, практически неизлечимая (вспомним неутолимые сетования тиранических отцов, которых на старости лет едва терпят, а то и просто не терпят взрослые дети) Те же, кто как бы должны испытывать привязанность особенно остро ненавидят близких, которые ждут от них любви. Когда неприятный человек непрестанно укоряет родных, кричит на них упрекает, обижается, они теряют душевное равновесие но ничего сделать не могут. Если в них и затеплится жалость к нему он уничтожит ее ненасытностью и жалобами. Таковы плоды того, что привязанность (когда она есть) дается даром.

Не лучше обстоит дело с непринужденностью, которую она порождает. Часто приходится видеть, как грубы бывают властные родители со взрослыми детьми или строптивые дети — с родителями. В современном обществе бытует убеждение что вежливость нужна только с чужими, а дома, со своими допустимы неуважение к другой личности, деспотизм, самодурство. На самом деле никаких исключений для вежливости и учтивости нет и добродетели эти основаны на принципе «не предпочитай себя другим». Чем официальное ситуация, тем строже выполняется этот принцип. На людях можно обойтись привычными знаками внимания, которые общество вырабатывает в течение многих столетий. Дома требуется истинная учтивость. Если этого нет, семью измучает, а то и разрушит самый эгоистичный ее член. То, как человек ведет себя дома, показывает, вежлив ли он или только умеет притворяться. Когда мы действительно считаем интересы других более важными, чем свои собственные, мы вправе держаться сколь угодно непринужденно; мы можем поддразнивать, подшучивать, разыгрывать, если помним о бесконечной ценности, безусловном достоинстве другого. Чем чище и выше привязанность, тем точнее она чувствует, когда ее слова не причиняют боли. «Домашний хам» дает себе свободу, чтобы тешить свое самолюбие или просто глупость. Если близкие этого не выдержат, он замкнется в злой досаде, бормоча про себя: «Ах, вот оно что, вежливость им понадобилась! А я-то думал, мы люди свои», и станет вести себя с оскорбительной, утрированной вежливостью. Дома же формальные «светские манеры» свидетельствуют как раз о невежливости. Домашняя учтивость совсем иная.

К досаде, которую порождает борьба себялюбий в семье, часто примешивается ревность. Дети или родители страдают ею ничуть не меньше, чем влюбленные. Особенно мучительна ревность домашних не к человеку, а к каким-то неведомым ценностям: посмотрите на неверующую семью, где кто-нибудь обратился, пришел в Церковь, или даже просто на семью стяжателей, где кто-нибудь решил жить скромно и по совести. Конфликт так тяжел, что поневоле вспоминаешь слова Спасителя о «домашних».

До сих пор речь шла о своекорыстных искажениях того рода привязанности, которую можно назвать «привязанностью-нуждой». У «привязанности-дара» тоже есть тяжкие искажения. Самый наглядный, привычный для всех пример — страстная материнская любовь, свойственная того рода женщинам, которых современная психология называет «сверхзаботливыми». Стоит ли описывать, как деспотична, навязчива, нетерпима такая любовь и как губительна она для ребенка? Истинная материнская любовь одаривает собой лишь затем, чтобы ребенок стал самостоятельной личностью, уже не нуждающейся в опеке. Цель хорошей матери — стать в конце концов ненужной. «Я больше ему (им) не нужна»,—это чувство—лучшая награда для нее, признание полного успеха воспитания. Мать же «сверхзаботливая» страстно хочет для детей только своего, ею выбранного добра, как Великий Инквизитор в романе Ф. М. Достоевского. «Ты мне потом спасибо скажешь, если сделаешь по-моему», — убежденно говорит такая мать. Совесть ее при этом чиста, ибо она действительно «не щадит себя» — недосыпает, устает и т. п.; отсюда она выводит, что эгоизма в ней нет, тогда как на самом деле она преисполнена самого худшего духовного эгоизма, которому свойственны полная уверенность в своей правоте и отношение к человеку как к вещи, а не как к личности.

Конечно, это касается не только матерей. Опасность эта очень сильна для учителей, воспитателей и, что особенно важно, для духовников, вообще для всех, кто по своей земной роли может решать что-то за других.

Очень тяжела привязанность деспотичных людей, когда они обращают ее на животное. Здесь ошибка кажется особенно невинной, ибо животное как бы и не личность. На самом же деле там, где исчезает личностное отношение к любимому, любовь превращается в чувство столь же мрачное и тяжелое, как и ненависть. Собственно говоря, деспотическая любовь так сильно смешана с досадой и неуважением, что ее трудно, а то и невозможно отделить от ненависти и господства. В каждом из нас таятся семена злобы. Если привязанность сама по себе завладеет нашей душой, семена эти прорастут, и любовь, которую мы склонны приравнивать к Богу, уподобится демону-искусителю.

Господи, я люблю Тебя

ДРУЖБА

Перейдем к другому виду любви — дружбе. Прежде (в античности, в средние века, в эпоху Возрождения) и в новейшие времена дружбу ценили едва ли не выше всех прочих родов любви. Дело в том, что она в отличие от привязанности и влюбленности никак не связана с падшей, плотской природой человека и в эпохи, когда этой природой гнушались, дружба ценилась прежде всего. Примерно с XVIII-ХIХ веков природу и чувства восстановили в правах и по сравнению с «природными» видами любви дружба, наоборот, стала казаться бесплотной и пресной.

Кроме того, дружба соединяет личность с личностью, тем самым она уводит от «толпы» не меньше (если не больше), чем одиночество. В обществе, где массовое становится выше личностного, дружба не может восприниматься как положительная ценность, она под подозрением.

К сожалению, зачастую дружбе предпочитают подобное ей, но совсем иное явление, которое можно назвать «приятельством». Его и называют дружбой те, кто не ведает радостей личностного общения. Приятели, вероятно, есть у всех; друзья — далеко не у каждого. Дружба родится из духовного или хотя бы умственного родства. Для этого рода любви вопрос «Ты меня любишь?» означает «Ты видишь ту же самую истину?» Поэтому дружба возможна лишь тогда, когда у нас есть нечто, что важнее дружбы самой по себе.

На первый взгляд, дружба нужна обществу. Все великие религии (в том числе и христианство) зародились в кругу друзей-единомышленников. Многие науки, многие школы искусства возникли, когда несколько друзей обнаружили, что одинаково мыслят о чем-то. Но именно эта черта дружбы способна принести и большой вред. Собственно говоря, вопрос заключается в том, чему служит данный дружеский круг: добру или злу? Если он служит чему-нибудь дурному, вред, приносимый им, далеко превосходит тот вред, который нанесли бы обществу (человечеству) те же самые люди поодиночке.

Необычайная духовная сила дружеского союза, как и всякая духовная сила, может служить или очень высокому добру, или очень гнусному злу. Худшие наши грехи — именно духовные, как, например, духовная гордыня, духовная прелесть. Дружба духовна, и потому в ней таятся особенные опасности. Когда человек один в чужой среде, он застенчив, не уверен в себе, склонен сомневаться в своей правоте. Но стоит ему найти друзей-единомышленников, как взгляды его обретают потрясающую незыблемость. Дружба — школа добродетели, но и школа порока. Хорошего человека она сделает еще лучше, плохого — еще хуже. В дружбе прежде всего опасно то, что частная и оправданная глухота к чужому мнению может переродиться в глухоту полную и неоправданную, холодную и жестокую. Любые недостатки, приобретенные или закрепленные в дружеском кругу, становятся неизлечимыми. Особенно опасно, что к недостаткам этим, какие бы они ни были, прибавляется тягчайший из грехов — гордыня, оплот демонов.

Опознать гордыню «дружеского круга», как и эгоизм сверхзаботливой матери, нелегко, ибо она, казалось бы, лишена своекорыстия. На самом деле ей свойственно не личное своекорыстие, а «своекорыстие круга». Все мы знаем, какое оскорби тельное равнодушие к «чужакам» она способна породить. Поэтому надо особенно зорко следить за тем, чтобы ее не было в нашем общественном дружеском кругу, в нашей православной среде.

Дружба, ставшая кумиром, разрушает самое себя. Быть может, поначалу «гордыня круга» хоть как-то обоснована. Однако и это ненадолго. Круг, возомнивший, что он выше других, скоро забудет, что та или иная истина была для него ценнее общности. Он принимает уже не тех, кто видит, мыслит, верует так же, а тех, кто сумеет к нему подольститься. Появляется неизменная «помощь своим» против чужих, то есть лицемерие. Дружба, лишившаяся своей сути, превращается в приятельство самого дурного толка, в «нужные связи».

Таким образом, дружба, как и всякая естественная любовь, не может сама по себе спасти нас. Она духовна, опасности ее тоньше и потому она особенно сильно должна взывать к небесной защите. Тропа ее узка. Дружба не может существовать без взаимного восхищения, но она не должна становиться «обществом взаимных похвал». Она предполагает некоторую глухоту к «внешним», но не имеет права на презрение к ним. И чем выше истина, лежащая в основе дружбы, тем ужасней ее искажение. Если дружба основана на вере в Бога, искажение ее — бесовское.

Чтобы избежать этих опасностей, необходимо помнить, что дружба не награда за ум и вкус, но орудие Божие. Не мы правим дружеским пиром — им правит Господь. Он созывает наших гостей. Он избирает нас друг для друга не ради нашего самомнения, а ради Своих промыслительных целей.

Уточним одну немаловажную особенность дружбы: то, о чем только что шла речь, ни в малой мере не означает, что дружба должна быть «торжественной». Без легкости, без смиренной простоты дружба очень скоро обретет тот привкус напыщенной неправды, которая неразрывно связана для нас с фарисейской нетерпимостью и самодовольством.

пчёлка

ВЛЮБЛЕННОСТЬ

Род привязанности, которую в художественной литературе и в быту обычно зовут «любовью» — влюбленность. Прежде всего вынесем за пределы нашей темы просто вожделение; оно может входить во влюбленность, а может и не входить. Вожделение и влюбленность мы будем различать не из соображений нравственности, а ради точности. Вполне допустимы крепкие и ответственные союзы мужчины и женщины, в которых никакой влюбленности нет и даже никогда не было. Конечно, такой союз вряд ли будет ответственным и крепким, если он не основан на других видах любви: привязанности, милосердии или дружбе. Но сейчас речь пойдет о другом. В наше время многие считают, что влюбленность — плод или даже личина вожделения. На самом деле гораздо чаще человек испытывает поначалу совсем другое, почти духовное чувство. Влюбленному нужна данная личность, а не наслаждение, которое она может дать. Влюбленность чудотворно преображает нужду в поклонении. Влюбленный стремится к какому-то немыслимому в земной жизни полному слиянию с предметом своей любви. Чувство это уничтожает разницу между «я» и «ты», между «брать» и «давать».

Что же до вожделения как такового — до, так называемого, секса, — то следует сказать, что современные люди по отношению к нему впадают в две крайности: либо придают ему излишне большое значение, либо предпочитают о нем лицемерно умалчивать. Конечно, плотское соединение мужчины и женщины как земной образ союза между Богом и человеком, как природное таинство, вполне заслуживает серьезного отношения потому, что оно налагает серьезнейшие в мире обязательства. Но многие вещи, серьезные по своей сути, стали бы каким-то странным кумиром, если бы мы не относились к ним слегка иронично. Если мы не обожествляли страсть, мы гораздо легче перенесем ее исчезновение, а она по природе своей исключительно неустойчива.

Чтобы правильно относиться к вожделению, надо правильно относиться к телу. У людей встречаются три основных точки зрения на него: аскеты — язычники и христиане монофизитского толка — видят в нем что-то недолжное и унизительное, темницу души, пищу для червей, поборники материалистических воззрений поклоняются ему; истинный христианин, по выражению святого Франциска Ассизского, видит в нем «брата осла» — полезную, ленивую, терпеливую, смешную тварь, которая может и умилить нас, и рассердить. Конечно, бывают минуты, когда тело исполнено поэзии, но смешного и непоэтичного в нем гораздо больше. Если мы будем помнить об этом, мы избежим тяжелых страданий, связанных с разочарованием.

Нередко полагают, что опасность брака - в недолжной усладе тела (то есть в потворстве вожделению) или души (во влюбленности). На самом деле опасность иная - любостяжание, служение мамоне. Женатому мужчине или замужней женщине труднее искать только Царства Божия и правды его (Мф. 6, 33). Опасности этой можно избежать, если у обоих, у мужа и жены, одна и та же — христианская — система ценностей; но, к сожалению, это бывает намного реже, чем хотелось бы. Если муж или жена не старается жить по той же правде, брак исключительно тяжел, это крест, но бывает, что и такой брак приносит плоды. Конечно, не стоит, зная заранее о таком разномыслии, обрекать себя и другого на ежедневное мученичество; но если такое случилось в браке уже реально существующем, надо помнить, что неверующий муж освящается верующей женой, жена — мужем.

Христианские мыслители писали о том, что и Брак Христа с Церковью — крестный, мученический брак. Собственно говоря, столь тесное единение и не может быть легким. Это непрестанная забота, неистощимое прощение (прощение, но не попустительство!), снисходительность к слабостям другого и требовательность к себе. Все это возможно и даже неизбежно в браке христианском; бесплодно и пагубно другое — ради мужа или жены подчиниться закону «мира сего».

Чувство влюбленности очень сильно, оно сильнее страха перед несчастием и даже перед смертью. Влюбленность «не ищет своего», «побеждает страх», выводит за пределы себялюбия. Она похожа на райскую весть. Но в чистом своем виде она может привести к очень тяжкому злу. Обычно считают, что к греху легче всего приводит бездуховное, низменное чувство. Это не совсем так.

Влюбленность в наше время легко обожествляют, но божественность ее — по сходству, не по близости. Если мы пожертвуем ради нее любовью к Богу, милосердием к ближнему, она не может привести к Царствию Небесному. Ее полное самоотречение — лишь модель, заготовка той любви, которой мы должны возлюбить и Бога, и ближнего, она лишь приближает нас к Тому, Кто есть сама Любовь. Христос как бы говорит нам ее устами: «Вот так радостно, так жертвенно, так полно ты должен любить Меня и всякого меньшего из братьев Моих, а не этого лишь человека».

Но если влюбленный поклонится ей безусловно, она превратится из подобия Божественной в бесовскую. Опасность ее в том, что она требует именно безусловного подчинения и поклонения. Она по-ангельски не слышит зова самости, по-бесовски не слышит ни Бога, ни ближнего. Из всех видов любви она, на высотах своих, более всего похожа на Любовь Божию и потому легче всего становится идолом. Подчеркнем: идолом, ложным богом становится сама влюбленность, а не любимый человек. В браке просто невозможно обоготворять мужа или жену — этому мешает привязанность и домашняя простота. Но и вне брака навряд ли часто обожествляют влюбленных; влюбленные поклоняются самой влюбленности, и она легко берет на себя Божественные полномочия.

Когда человек говорит: «Я это сделал ради любви», он не стыдится, а гордится. У влюбленности свой закон, и те, кто ему подчиняются, выходят за пределы добра и зла. «Любовь» оправдывает их поступки - не только грехи против целомудрия и супружеской верности, но и (что особенно страшно) несправедливость, безжалостность. Ради влюбленности люди часто обижают родителей, оставляют детей, разрушают семьи, не считаются с ближними, заставляют их страдать.

Однако идол, как всякий лжебог. обманывает их. Влюбленность - самый непрочный вид любви. Пока человек влюблен, он об этом помнить не может. У него не надо просить обетов — он только и думает, как бы их дать, и «навсегда» - чуть ли не первое слово любовных объяснений. Даже тот, кто непрестанно влюбляется, каждый раз искренне думает, что именно нынешнее чувство вечно. Понять это легко. Влюбленность очень быстро и сильно меняет нас. Она мгновенно преодолевает нашу самость, одухотворяет похоть, ставит свои ценности выше всех земных радостен и мы, без всяких усилий выполняем заповедь о любви к ближнему, но лишь по отношению к одному человеку Но самой влюбленности никогда не удается сохранить для нас это состояние.

птичка

Тот, кто возлагает надежду только на влюбленность, неизбежно разочаруется и начнет винить другого или саму любовь На самом деле он может винить только себя за то, что понадеялся на простое, весьма преходящее чувство. Влюбленность дает за человека обеты, а выполнить их должен он сам. Люди, стремящиеся к истинному, ответственному союзу, знают, что это скромное с виду дело требует смирения, милосердия и благодати Божией, то есть жизни во Христе. Если всего этого нет, влюбленность гибнет и конец ее ужасен. Былые влюбленные мучают друг друга — берут, не давая, досадуют, борются за власть над другим, за собственную свободу, попирая милосердие, наслаждаются местью, унижением того, кого лишь вчера страстно превозносили. Жизнь их настолько же можно уподобить аду, насколько пору влюбленности они уподобляли небесам.

Таким образом, каждый из естественных видов любви гибнет, страшно искажается, если становится идолом, кумиром. Естественной любви недостаточно; жизнеспособна и добра она лишь тогда, когда на помощь ей приходят христианские добродетели и благодать Божия.

Когда этого нет, естественная любовь мешает любви к Богу. В наше время об этом труднее говорить, чем прежде, ибо естественная любовь сейчас состязается главным образом с любовью к себе и потому опасно требовать от человека, чтобы он отринул влюбленность и привязанность: быть может, он до них еще не дорос. Очень легко не любить ближних и думать, что это от любви к Богу. Некоторым совсем нетрудно ненавидеть жену или мать. Прежде, чем говорить о соперничестве естественной любви с любовью к Богу, подчеркнем эту опасность.

Верующие люди, особенно новообращенные, нередко считают, что нельзя прилепляться сердцем к кому-либо кроме Бога хотя бы потому, что любовь к людям чревата страданиями. Такой взгляд совершенно неверен. Господь ничуть не поощряет тягу к лишенной страданий жизни. Тяга эта типична не для христианства, а тля античных стоиков. Христос особенно любил Своего ученика Иоанна. Он плакал над умершим Лазарем. В сущности, высокая, «духовная» застрахованность от сострадания — просто миф. Если хочешь оградить свое сердце, не отдавай его ни человеку, ни животному, но тогда оно окажется скорее всего не во власти Бога, а в подчинении мелким греховным прихотям и бесу себялюбия.

Наверное, самая беззаконная, самая неистовая любовь не так противна Богу, как черствость: Я знал тебя, что ты человек жестокий (Мф. 25, 24). К Богу же мы приближаемся, не избегая страданий, а принимая их ради Него.

Конечно, всякая естественная любовь может стать неумеренной, но это не значит «неосторожной» или «слишком большой». Естественная любовь неумеренна тогда, когда мы предпочитаем ее, а не Бога, если встает такой выбор. Ее надо отвергнуть, когда она мешает следовать за Ним. Вспомним слова Христа о ненависти к родным (Лк. 14, 26). Разумеется, речь идет не о ненависти в житейском смысле слова — не о злобе, не о досаде, не о желании зла. Христос учит, что человек, служащий двум господам, возненавидит одного и возлюбит другого. Дело не в чувствах, не в отвращении и восхищении — такой человек будет служить одному, а не другому, соглашаться с ним. Наша «ненависть» к родным должна заключаться в том, чтобы мы не соглашались с ними, не слушались их, когда они требуют от нас измены заветам Христа. Они могут счесть это ненавистью, но это ничуть не противоречит заповеди почитай отца твоего и мать твою (Исх. 20, 12) и вообще любви к ближним.

Трудно это или легко? Властным людям — слишком легко, милостивым и любящим — очень трудно. Важно так поставить дело, чтобы близкие знали заранее, какими ценностями мы не можем пожертвовать ради любви к ним. Тогда и самый выбор, и семейный конфликт будет намного легче. Однако для христианина он всегда возможен и надо об этом помнить. В сущности, если возлюбленная или друг этого не понимают, лучше избегать такого брака и такой дружбы. Родителей и детей мы не выбираем, и ценностный конфликт с ними чрезвычайно распространен.


МИЛОСЕРДИЕ

Но кроме естественной любви есть еще и любовь благодатная. Прежде всего Господь делает нас соучастниками Своей Любви. Это совсем не то, что любовь-дар. Люди, любящие естественной любовью, хотят другому добра на свой лад и вкус. Кроме того, естественная любовь обращена лишь к тем, кто нам нравится, кто кажется нам достойным любви. Божия Любовь, действуя в нас, дает нам силу любить и невыносимых. Такая любовь обычно зовется милосердием. Каждый из нас нуждается в нем, но далеко не каждый умеет и хочет его принять. Нам хочется, чтобы нас любили за что-то; высший же вид любви, Любовь Божия, нас обожает. Тот же, кто может и хочет ее принять, уже вышел за пределы мирских отношений

Милосердие ни в малой мере не отменяет естественных видов любви. Напротив, они могут устоять и принести добрый плод лишь тогда, когда сплавлены с милосердием, как бы умножены на него. Любое проявление естественной любви, не содержащее греха, может стать проявлением благодарной любви-нужды или бескорыстной, ненавязчивой любви-дара. Игра, еда, шутка, беседа — все может быть формой, в которой мы прощаем или принимаем прощение, утешаем или принимаем утешение, не ищем своего. Полное, надежное преображение естественной любви — такой тяжкий труд, что, наверное, ни один падший человек не выполнил его; по-видимому, это удалось лишь святым. Однако без этого труда ни в каком виде любви ничего не выйдет.

Труд любви-милосердия — самый тайный из всех трудов. Мы и сами, насколько возможно, не должны его замечать. Хорошо, если мы начинаем игру с ребенком, который до этого провинился, чтобы показать, что мы его простили; но настоящее милосердие так настроит душу, что нам самим захочется поиграть с ребенком.

Нужно развивать в себе милосердие-нужду. Надо помнить, что в каждом из нас есть какая-то невыносимо отвратительная черта. Если человеку кажется, что можно прожить и без милосердия, без проявления терпимости, без кротости и жалости, то, значит, он еще не приобщился к христианской жизни.

Настольная книга священнослужителя, т.8, с. 412-433

http://eparhia.karelia.ru/magazin.htm

Комментарии (1)

Всего: 1 комментарий
#1 | Лидия Новикова »» | 15.08.2012 13:08
  
1

О важном: о христианской Любви

О ЛЮБВИ

Любовь... всему верит.
Апостол Павел (1 Кор. XIII, 4, 7)

Весь смысл нашей жизни в том, чтобы теплом своего дыхания бороться с холодом мира. Потому-то так и страшно подходить к концу своей жизни: дело не только в том, что все меньше близких, которые это дыхание имели, - и небо без них все стуже, и осень холодней, - но и в том, что те, кто остались, ждут от тебя такой же любви, и чувствуешь на себе их глаза, в которых - ожидание и укор.

"Печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания... Мучимые в геенне поражаются бичем любви" (преп. Исаак Сирин. ЖМП, 1956, №5).

Ведь на Суде Божием с нас не спросят - постились ли мы, молились ли мы, но только: любили ли мы? Так как этот вопрос все спрашивает, и это будет Страшный Суд любви, "егда поставятся престолы и отверзутся книги и Бог на суде сядет".

Любовь к людям для нас труднее всего. В молитве или посте - если искусственно изолировать их от любви - человеку весьма легко удастся слукавить и вложить ложку дегтя в их мед: что-то о себе, их совершающих возомнить и замкнуться в добродетельном футляре. Любовь же к людям в том и есть, чтобы в забвении о себе и в просторе от себя искать в людях Бога и в Боге спасаемых Им людей. Тут надо идти на жертвенный путь креста. Вот почему Отцы так настойчиво говорят именно о триедином образе совершенства: любовь к людям доказывает любовь к Богу, а потому только присутствие ее в этом триединстве (воздержание, любовь и молитва) является духовной гарантией того, что это триединство есть действительно путь к Богу. Именно она делает этот сплав драгоценным.

В Патерике есть такой рассказ: "Спросил некто старца - почему имеющиеся ныне между монахами подвижники не получают благодатных даров подобно древним? Старец отвечал: потому что тогда была любовь и каждый подымал ближнего своего вверх; ныне любовь охладела и каждый влечет ближнего своего вниз. По этой причине мы не удостаиваемся получить благодати" (От. 496). "Бог и великие грехи прощает человеку против Него Самого; но согрешения против ближнего не прощает, если (человек) с ним не умиротворится" (преп. Амвросий Оптинский, АМ, 119).

Вот почему, как сказала авва Евагрий: "лучше быть среди тысячи с любовью, чем одному скрываться в пещерах с ненавистью" (ДI, 609).

"Чада мои! Нет нечестия, которое было бы выше того нечестия, когда человек наносит скорбь ближнему и возносится над ближним" (преп. Антоний Великий, От, 16).

"Святая любовь, проникая всех от первых до последних, от головы до ног, всех с собою сочетавает, сцепляет, связывает и единит, и делает их крепкими и непоколебимыми. Будучи познаваема, она открывается каждому из них одною и тою же. Она есть Бог, с Коим и последние бывают первыми и первые, как последние" (преп. Симеон Новый Богослов Д V, 51).

"Нет ни одного вида добродетели, человека с Богом содворяющей и сочетавающей, которая не была бы связана с любовью и от нее не исходила, неизреченно как-то ею бывая объемлема и охраняема" (св. Феодор Эдесский, Д III, 339).

"Что пользы, если имеет кто все, но не имеет любви спасающей... Приобрел ли кто девство, постился ли, совершает ли бдения, молится ли, дает ли приют бедным.., строит ли церкви, другое ли что делает, - без любви все это ни во что не вменится у Бога" (преп. Ефрем Сирин, Д II, 463).

Даже сама любовь к Богу поверяется любовью к людям: Не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит (1 Ин. IV, 20).

Но и любовь к людям, в свою очередь, поверяется в христианстве любовью к Богу: Что мы любим детей Божиих, узнаем из того, когда любим Бога и соблюдаем заповеди Его (1 Ин. V, 2).

Все духовные действия в христианстве поверяются безошибочным показателем любви. Тот, кто говорит, что любит Бога, но не любит людей, есть, по Апостолу, "лжец" (1 Ин. II, 4). Тот, кто не любит Бога и тем самым не исполняет Его заповеди, - не может иметь истинной любви к людям. Такова двуединая апостольская формула любви.

Ее, как известно, графически изобразил в VI веке св. авва Дорофей (Д II, 617). Если центр круга - Бог, а люди - радиусы, идущие к Нему от окружности, то их движение к Центру есть одновременно сближение друг с другом. Стремление к Центру есть неизбежность взаимного сближения. И наоборот: если нет движения к Центру, то радиусы не приближаются друг к другу. Сближение людей в любви обусловлено их приближением к Богу. Если представить себе обратное движение, то чем дальше будут уходить радиусы людей от Центра, тем все шире будут расходиться их пути, теряясь в пустынях одиночества.

О том же писал преп. Ефрем Сирин: "Каждый прежде всего всеми мерами да старается иметь с сердцем своим священную любовь и страх Божий; непрестанно да просит их себе у Бога, и частым, лучше сказать, непрестанным памятованием о Господе и его небесной любви всячески да ревнует возвращать их в себе ежедневно, при помощи благодати. В любви же к ближнему (после сего) легко уже можем преуспеть. Поставь первое (любовь к Богу) на первом месте, тогда второе, следуя за первым, совершится по порядку. А если кто вознерадит о первой великой заповеди о любви к Богу... вознамерится же иметь попечение о второй, подобной ей, то отсюда проистечет одно только внешнее служение братиям и никогда не будет он в состоянии исполнить сие служение чисто и здраво... Когда человек далек от памятования о Боге и от страха Божия, тогда необходимо ищет он славы и домогается похвалы... А когда ум и душевное расположение всегда заняты помышлением о Боге и стремлением к Нему, тогда, в сообразность любви Божией, человек, все делая во славу Божию.., получает совершенный успех в своем труде" (Д II, 363-364).

"Мы должны любить ближнего не менее, как самих себя... Но не так, чтобы любовь к ближним... отвлекала нас от исполнения первой и главной заповеди, т. е. любви Божией, как о сем поучает Господь наш Иисус Христос: иже любит отца и матерь паче Мене, несть мене достоин и иже любит сына или дчерь паче Мене, несть мене достоин (Мф. X, 37) (преп. Серафим Саровский, ДС, 294).

"Когда кто начнет богато ощущать любовь к Богу, тогда в чувстве духовном начинает он и ближнего любить, и начавши, не престает. Любовь плотская, не будучи связана духовным чувством, как только представится какой-нибудь даже незначительный повод, очень легко испаряется. Любовь же духовная не такова: но хотя случится потерпеть какое огорчение, в душе боголюбивой, состоящей под воздействием Божиим, союз любви не пресекается: ибо возгревши себя теплотою любви к Богу, она тотчас возвращается к благому настроению и с великою радостью восприемлет любовь к ближнему, хотя бы и немалое от него было получено оскорбление или понесен большой вред; потому что тогда сладостью Божиею совершенно поглощается горечь разлада" (блаж. Диадох ДIII, 14-15).

Любящих Меня, - говорит Господь, - заповеди Мои соблюдает (Ин. XIV, 15). Заповедь же Моя сия есть, да любите друг друга (Ин. XV, 12). Итак, не любящий ближнего не соблюдает заповеди, а не соблюдающий заповеди не может любить и Господа" (св. Максим Исповедник, Д III, 165-166). Закон двуединства любви пронизывает все учение Отцов.

Авва Иоанн-пророк свои беседы с учениками часто начинал все одними и теми же словами: "Бог да сохранит любовь". Мы наверное никогда не додумались бы свои встречи и разговоры начать мысленно таким воздыханием о любви. Наши радиусы не стремятся к Центру, и мы слишком торопимся, чтобы еще задерживать себя на любви. Мы или больны, или заняты. В одном письме о. Амвросий Оптинский говорит: "никто не должен оправдывать свою раздражительность какою-нибудь болезнью, это происходит от гордости. Чтобы не предаваться раздражительности и гневу, не должно торопиться" (От.-100).

Заповедь о любви к человеку принимается святыми как величайшая и безусловная, н допускающая никаких кривотолков. "Авва Иоанн Колов сказал: невозможно выстроить здание, начиная строить с крыши; но должно строить, начиная с основания и подымаясь кверху. Его спросили: что должно разуметь под основанием? Он отвечал: основание - ближний, когда пользуем и приобретаем его, потому что на нем основаны все заповеди Христовы" (От. 352). "Хотящемуся спастись должно помнить и не забывать апостольскую заповедь: друг друга тяготы носите и тако исполните Закон Христов (Гал. VI, 2). Много других заповедей, но не при одной такого добавления нет, то есть: "так исполните закон Христов". Великое значение имеет заповедь эта, и прежде других должно заботиться об исполнении оной" (преп. Амвросий Оптинский АМ-50).

"Брат! Заповедаю тебе: на весах твоего рассуждения да препобеждает постоянно милостыня все прочие виды добра, доколе ты не ощутишь в себе той милостыни, которую имеет Бог к миру. Милосердие да будет для нас зеркалом и да возможем мы увидеть в себе (при посредстве милосердия) подобие и истинный образ совершенства, находящегося в естестве и существе Божием... Жестокое и немилостивое сердце никогда не возможен очиститься. Милосердный человек есть врач души своей: он как бы сильным движением ветра изгоняет омрачение страстей из внутренности своей" (св. Исаак Сирин От.-343).

"Последуй милостыне. Когда она вселится в тебя, тогда образуется в теле святая красота, которую человек уподобляется Богу" (он же. От.-341). Это то, о чем поется в стихирах (на Господи воззвах) Вторника Страстной недели: "раздавай нищим и стяжи друга Господа".

В Патерике рассказывается: "Старцы рассуждали между собою, что каждый из нас должен соединиться духом воедино с ближним своим, с его плотью, со всем человеком, во всем сострадать ему, во всем сорадоваться, все скорбное для ближнего оплакивать, быть в отношении к нему как была бы у него с ближним одна общая плоть, одна общая душа. И Писание свидетельствует, что мы едино тело о Христе; также оно говорит, что у множества веровавших в Господа было одно сердце и одна душа (Деян. IV, 32).

"Если кто и одного (нищего) презрит - повинным делается огню вечному" (преп. Симеон Нов. Бог). "Так как имеющий ближнего своего как самого себя не может дозволить себе иметь что-нибудь больше ближнего, то если кто, имея, не раздает независтно, пока и сам не сделается бедным и не уподобится ближним своим, тот не оказывается точным исполнителем заповеди Владычней" (ДV - 45, 46, 47). (он же).

Самое ценное для характеристики древних подвижников - это то, что предвидя возмущенное возражение на такой явно утопический для возражателей совет, великий авва тут же отвечает на него так, как могут отвечать одни святые: приводит только шесть слов Апостола Павла - любовь Христова объемлет нас, рассуждающих так(2 Кор. V, 14).

Исполнение заповедей, - пишет св. Максим Исповедник, - есть подражание Господу шаг за шагом" (ДIII - 150).

Когда читаешь Отцов, живших где-то в этой темной дали средневековья, то иногда делается страшно слышать, как они действительно "шаг за шагом" идут по Галилее за Христом. Если подвиг воздержания совершался ими не из расчета получения каких-то духовных наград, а потому что его неизбежно рождала их твердая память о желчи, смешанной с уксусом, которой вкусил Господь наш, Владыка и Бог" - (Лествичник ДII - 514), если в молитву они устремлялись для того, чтобы слиться с дыханием Божиим, то и здесь, в любви к людям, они находили ее в себе именно потому, что их любовь к своему богу открыла для них в человеке его древнее богоподобие. Как на иконе иногда обнажаются первоначальные краски, так и Христос отрыл им в человеке его божественную красоту.

"(Надо) видеть в брате своем - Бога своего" (преп. Симеон Нов. Бог. ДV - 45).

"Блажен инок, который всякого человека почитает как бы богом, после Бога" (преп. Нил Синайский ДII - 222).

"Авва Аполлос говорил своей братии, что должно кланяться в и странным инокам, приходящим в монастырь их. Поклоняясь братьям, мы поклоняемся не человекам, но Богу. Видел ли ты брата твоего? - ты видел Господа Бога твоего" (От. 78_79).

Но если любовь к Богу доказуется и осуществляется в мироотреченности, то без этой мироотреченности невозможна и истинная любовь к человеку: и для этой любви надо сначала забыть о себе и отречься от мира греха в самоочищении. "Не могут приобрести любви к человекам те, которые любят мир сей" (Исаак Сирин ДII - 679).

"Надлежит всему видимому, пишет св. Максим Исповедник, - и даже самому телу (своему) предпочитать любовь ко всякому человеку, которая служит и признаком любви к Богу". "Но кто не отрешится от всякого пристрастия к вещественному, тот не может настоящим образом любить ни Бога, ни ближнего". "Совершенный в любви, - пишет он же, - выше тиранства страстей, и, взирая на одно естество человеческое, на всех равно смотрит и ко всем расположен бывает... не знает разности между своим и чужим, между верным и неверным, между рабом и свободным, даже между мужским полом и женским" (ДIII - 152, 199, 198).

В том и есть весь смысл отречения от мира, чтобы, сбросив с себя "тиранство страстей", устремиться любовью не только к Богу, но и к человеку, или тем самым к человеку.

"Всех заповедей объемнейшая есть любовь к Богу и ближнему, которая рождается по отрешении от всего вещественного и безмолвии помыслов" (св. Марк-подвижник ДI - 561).

"Отрешение от вещественного совершается в борьбе с грехом. А это значит, что истинная любовь к людям, по общему закону христианства, тогда только силою берется и только употребляющие усилие достигают ее (Мф. XI, 12). Любовь есть Царство Божие, путь к которому проложен через самопринуждение. "Дух Святый в самом начале преуспеяния, - говорит блаж. Диадох, - если (человек) горячо возлюбит добродетель Божию, даст душе полным чувством и удостоверительно вкусить сладости Божией, чтобы ум точно и определительно познал, сколь велик плод боголюбивых трудов; но потом надолго скрывает богатство сего животворного дана, чтобы мы, хотя во всех преуспеем добродетелях, думали о себе, что мы ничто, - потому что не видим в себе, чтоб святая любовь обратилась у нас в постоянный нрав. Ибо в ту пору бывает, что бес нелюбия иногда с такой силой налегает на души подвизающихся, что они неприязненно относятся даже к тем, кои любя их, и даже во время приветствия и целования держат это тлетворное действо неприязни. От сего душа сильно скорбит и болезнует, что, тогда как в памяти носит любовь духовную (сознает обязательство любви), не может возиметь ее в чувстве, по причине, как ей кажется, недостаточности совершеннейших трудов. Почему необходимо нам пока нуждением насильственным заставлять себя совершать дела любви, чтобы таким образом достигнуть ее полным чувством" (блаж. Диадох ДIII - 66, 67).

Достигайте любви (1 Кор. 14).

Говоря о делах любви к людям, Отцы указывают и на особые трудности ее в области духовной. Заповедь Апостола: будьте мертвы для греха, живые же для Бога (Рим. VI, 11), - Отцы переносят и на отношения человека к людям.

"Брат! Пока есть у нас время, будем внимать себе и обучаться молчанию, так как все пришло в смятение. И если хочешь быть спокойным по всему, будь мертв в отношении ко всякому человеку, и успокоишься. Разумей, что я говорю это касательно помыслов, касательно всяких дел обращения с людьми и забот; безмолвствуй с миром" (преп. Варсонофий Великий В-42).

Любовь к человеку спасает и спасаемого и спасающего. Но для того, чтобы духовно спасать других, надо сначала спасти себя. Если человек сам утопает, он не может спасать духовно утопающих. Ему самому сначала надо быть на твердом береге любящей веры. Отсюда это постоянное слово - точно дыхание - святых: "внимай себе!" - "Спасайся!" "Безмолвствуй с миром!"

"Себя спасай", пишет еп. Игнатий Брянчанинов, - Блажен, если найдешь одного верного сотрудника в деле спасения: это великий и редкий в наше время дар Божий. Остерегись, желая спасти ближнего, чтоб он не увлек тебя в погибельную пропасть. Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощною рукою твоею... Охранись от него сам: и этого с тебя достаточно... "Ныне почти нет истинного благочестия", - говорит уже святитель Тихон, - за сто лет перед сим - ныне одно лицемерство"...

Преследуй лицемерство в себе, уклонись от зараженных им масс, прикрывающих служение миру служением Богу, личиною святости порочную жизнь и душу, всецело преданную страстям... Необходимо жительство, растворенное смирением, необходимо точнейшее жительство по Евангельским заповедям, необходимо соединение молитвы с плачем о себе и всем человечестве... Спасаяй, да спасет свою душу, сказано остатку христиан, сказано Духом Божиим" (От. 532).

"Смотри, не разори своего дома, желая построить дом ближнего. Трудное это дело и неудобь исполнимое" (преп. Симеон Нов. Бог. ДV - 22).

Но не только в духовном учительстве Отцы советуют соблюдать осторожность: они требуют внимания и ко всем тем душевно-телесным явлениям, которые воспринимаются нами как любовь к людям. Поскольку вне "отрешения от вещественного", т. е. от греха, не может быть истинной любви к человеку, Отцы проявляют сдержанность в преподании этого учения любви новоначальным и юным ученикам, чтобы на них не исполнилось Апостольское слово, - начавши духом, - плотию оканчиваете (Гал. III, 3). Грань между истинной любовью и волей греховной плоти иногда трудно уловима и слишком велико приобретаемое во Христе сокровище, чтобы не быть осторожным. Но в то же время- "широка заповедь Твоя зело", а поэтому, давая часто советы о том, что первейшее наше дело - это личное спасение - раскрытие в себе самом любви Божией - Отцы одновременно никогда об этой "широте" не забывали.

"Особенной любви ни с каким лицом не заводи, особенно из новоначальных, потому что из духовной такая любовь очень часто прелагается в страстную и бывает причиной многих бесполезных скорбей. Впрочем, смирение и частая молитва научает, как тут поступать; подробно же говорить о сем здесь не нахожу уместным; разумеяй, да разумеет" (преп. Симеон Благоговейный ДV - 67). Для Отцов характерно это "впрочем".

"Слова Отцов, - говорит авва Иоанн-пророк - "никто не должен, оставя своего мертвеца (дело своего подвига), идти оплакивать другого", относятся к юным; ибо совершенным свойственно сострадать ближнему". (В-254).

Совершенная любовь все может, потому что через человека видит Бога.

"Пока мы состоим под стихиями телесного обучения, дотоле бываем как младенцы, стрегомы, чтобы не касались брашен не должных, не давали воли осязанию, не засматривались на красоту, не смущали песней сладких, не услаждали обоняния ароматами, хотя мы наследники и господа всего отцовского достояния. Когда же кончится это время обучения и завершится бесстрастием, тогда, освободясь от закона мудрования плотского, пребываем мы под законом Духом и всыновление приемлем" (преп. Никита Стифат ДV - 164).

"Некто, - пишет св. Иоанн Лествичник, - увидев необыкновенно красивую женщину, прославил о ней Творца. От воззрения на нее возгорелась в нем любовь к Богу и из очей исторгся источник слез. И дивно было видеть, как то, что для другого послужило бы в погибель, для него паче естества стало венцом победы".

"Таким же правилом, - добавляет великий начертатель аскетической Лествицы - должно нам руководствоваться и в отношении к сладкопению и песням. Боголюбивые и мирскими и духовными песнями возбуждаются обыкновенно к святому радованию, Божией любви и слезам, а сластолюбцы к противному" (ДII - 524).

Для чистых - все чисто, - сказал Апостол (Тит. I, 15).

"Как солнце светозарными лучами улыбается всей земле, так любовь светозарными деяниями приветствует всякую душу. Если приобретем ее, то угасим страсти и просияем до небес. А когда нет ее, ни в чем нет успеха" (преп. Нил Синайский ДII - 293).

"Отчего мы осуждаем? - спрашивает св. авва Дорофей, - оттого, что нет в нас любви, ибо любовь покрывает множество грехов (1 Пет. IV, 8) (ДII - 616).

Но о том, как страшен грех осуждения, поскольку он есть нарушение закона любви открывается в одном рассказе Патерика: "В некотором общежитии были два брата высокой жизни, удостоившиеся видеть каждый друг над другом благодать Божию. Случилось, что один из них вышел однажды в субботу из монастыря и увидел человека, которые ел рано. Он сказала ему: в этот час ты уже ешь! В следующий день отправлялась по обычаю Божественная Литургия. Другой брат взглянул на этого брата, и увидел, что данная ему благодать отступила от него, и опечалился. Когда они пришли в келию, первый брат сказал второму: отчего я не видел над тобой благодати, как прежде? Что сделал ты? - второй отвечал: не знаю за собой никакого греха, ни в деле, ни в помышлении. На это первый: не произнес ли ты какого небогоугодного слова? Второй, припомнив случившееся в субботу, сказала: да! Вчера я увидел кого-то, употреблявшего пищу рано, и сказала: с этого часу ты уже ешь в субботу. В этом грех мой. Но потрудись со мной две недели, и будем просить Бога, чтобы Он простил меня. Они сделали так. И по прошествии двух недель увидел первый брат благодать Божию, возвратившуюся на брата своего. Они были утешены Богом, единым благим, и вознесли Ему благодарение" (От.-621).

"Всякое доброе слово о ближнем и радость о нем суть в тебе плод и действие Святого Духа, как напротив всякое о нем худое слово и презрительное его осуждение происходят от твоего злонравия и диавольского тебе внушения" (преп. Никодим. Святогорец Н-186). "Приучи мало помалу сердце твое говорить о каждом брате: поистине он лучше меня. Таким образом мало помалу приучишься себя считать грешнейшим всех человеков. Тогда Святой Дух, вселившись в тебя, начнет жить с тобою. Если же укоришь человека, то отойдет от тебя благодать Божия и дастся тебе дух в осквернение плоти, ожесточится сердце твое, удалится умиление, и ни одному из духовных благ не будет места в тебе" (От. 346).

"Пришли некоторые старцы к авве Пимену (Великому) и сказали ему: "если мы увидим брата, дремлющим в церкви, то велишь ли возбудить его, чтобы он не дремал? Он сказал им: что касается до меня, то я, - если увижу брата моего дремлющим, - положу голову его на колени мои и успокою его" (От. 306).

Неосуждение ближнего, основанное на любви и смирении, есть путь к непрестанной молитве.

"Очень верное средство, - говорит еп. Игнатий Брянчанинов, - к сохранению сердечного мира и безмолвия и неразлучной с ними умной молитвы преподает святой Апостол: Друг друга тяготы носите и тако исполните закон Христов (Гал. VI, 2). Люди наиболее устремляются в противное этому состояние: они ищут от ближних неупустительства и совершенств в добродетели, несвойственных и невозможных человеку, притом, имея о добродетели самое недостаточное, даже превратное понятие. Такое безрассудное стремление не допускает сердцу погрузиться в самовоззрение и истинное смирение, из которых истекают умная молитва и сердечное безмолвие; такое безрассудное стремление содержит сердце в непрестанном возмущении и приносит уму множество чуждых смысла помыслов и мечтаний" (От. 296).

"Ум, движимый любовью к ближнему, - говорит авва Фалласий, - непрестанно доброе о нем помышляет" (1 Кор. XIII, 5)(ДIII - 331).

"Святому Петру Апостолу показал Бог, что не должно ни одного человека почитать скверным, или нечистым. Поелику освятилось сердце его, что свят стал перед ним всякий человек. А у кого сердце в страстях, пред тем никто не свят, но по страстям, кои в сердце его, думает он, что и всякий человек таков же" (преп. авва Исаия ДI - 332).

"Отнюдь никого и ни в чем не обвиняй, но во всем старайся угодить ближнему. И ни о ком не помышляй зла; ибо чрез это сам делаешься злым, так как всякое злое помышляет злой, а доброе добрый. Когда приходит к тебе мысль: "они про меня говорят", - знай, что это враг нашептывает тебе. Не имей никогда таких подозрений. Терпи же все, радуясь и веселясь, ибо велика награда за терпение" (преп. Варсонофий Великий ДII - 571).

Но "помышлять доброе" о человеке, конечно, не означало для Отцов не видеть в нем уродства греха. Это означало только, чтобы, видя это уродство, прозревать за ним божественную первооснову человека. Это не наивность, а дерзновение.

"Тот любит всех человеков, кто не любит ничего человеческого" (св. Максим Исповедник), т. е. ту маску греховности, которая закрыла образ Божий. "Любящий Бога, - говорит он же, - не может не любить и всякого человека, хотя не благоволит к страстям тех, кои еще не очистились. Почему, когда видит их обращение и справление, радуется радостью безмерною и неизреченною" (ДIII - 180, 219).

На просьбу своих учеников молиться о них, Варсонофий Великий так ответил: "Я и прежде прошения вашего, ради горящей во мне, подобно сильнейшему огненному пламени, любви Христа, не престаю в горении и теплоте Духа, день и ночь молиться Богу, чтобы Он соделал вас Богоносными, чтобы вселился в вас и походил (2 Кор. 6) и ниспослал вам Духа Святого, Духа Истины, Который егда приидет, научит вас всему и наставит вас на истину (Ин. XIV, 26, XVI, 13), дабы удостоиться вам наследия вечных благ, ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша (1 Кор. II, 9). Я был для вас как отец, который старается включить детей своих в светлые воинства царские, тогда как они сами не заботятся о сем. Да даст же Бог и вам пламень любви сей". "Поверь мне, брат, - говорил он же, - что дух мой усердствует сказать моему Владыке, Который радуется о прошении рабов Своих: Владыка! Или вместе со мною веди и чад моих в царство Свое, или изгладь и меня из книги Твоей. Но немощь моя и нерадение препятствуют мне иметь такое дерзновение; впрочем милосердие Его велико" (В-83, 84, 85).

В свете этой совершенно непостижимой для нас любви, осуществляющей себя в молитве, тем более удивительно, что у Отцов есть указания о том, что даже молитву надо оставлять, если требуется совершить какое-то дело благотворения, какое-то простейшее, но неотложное движение любви.

"Бывает, что когда стоим на молитве, встречается дело благотворения, не допускающее промедления. В таком случае надо предпочесть дело любви. Ибо любовь больше молитвы, так как молитва есть добродетель честная, а любовь объемлет все добродетели" (св. Иоанна Лествичник ДII - 506).

Возможно, что это уазание относится к обычной молитве, а не к такой, о которой говорит преп. Варсонофий Великий и которая тоже, конечное, "объемлет все добродетели", но независимо от этого слова Лествичника характерны для истинного монашества.

"От ближнего жизнь и смерть. Ибо если мы приобретаем брата, то приобретаем Бога" (преп. Антоний Великий ДI - 137).

"Дела любви должно предпочитать посту, - говорит св. Иоанн Кассиан. - Этому научились мы у Египетских Отцов. Ибо когда мы пришли из Сирии в Египет, то нас принимали там с изумительно живым радушием сердечным, и куда бы мы ни приходили, нигде для успокоения нас не стеснялись соблюдением определенного устава часа для принятия пищи, как мы обвыкли видеть в монастырях Палестинских, - но везде разрешали на пищу прежде того, кроме только среды и пятницы. Один из старцев, когда мы спросили его, почему у них так свободно мимоходится правило каждодневного поста, ответил нам: "пост всегда со мною, вас же я не могу удержать с собою навсегда". Притом, хотя пост многополезен и всегда нужен, но он составляет жертву произвольную; исполнение же дела любви есть неотложимое требование заповеди... Принимая в вас Христа6 я должен напитать Его. Когда же провожу вас, тогда сделанное ради Его снисхождение могу вознаградить строжайшим постом. Ибо не могут сыны брачнии поститься, дондеже жених с ними есть. Приидут же дни, егда отымется от них Жених, и тогда постятся (Лк. V, 34—35) (ДII - 30).

У святых их любовь ширилась за пределы человеческие, чтобы обнять всю тварь.

"Что есть чистота? - сердце милосердующее о всяком созданном естестве... Сердце милосердующее есть горение сердца о всякой твари, - и о людях, и о птицах, и от животных" (св. Исаак Сирин ДV - 395).

То, чему в VI веке дал словесное выражение этот епископ и подвижник, было и до него и после него в практике жизни святых. Патерики и жития имеют много примеров "горения сердца о всякой твари".

Про авву Феона есть такой рассказ: "выходя по ночам в пустыню, он был окружаем толпами зверей. Черпая воду из своего колодца, он поил их. Очевидным свидетельством тому было то, что вокруг его келии виднелось много следов буйволов, антилоп и диких ослов" (Р-36). Это была, конечно "вечеря любви" для зверей, когда "ночь тиха и пустыня внемлет Богу".

Сила любви обнаруживается не только в делах и словах, но и в самом внешнем облике любящего. Заповедь Апостола всегда радуйтесь (1 Фес. V, 16) только потому и стала возможна, что человеку стало наконец возможно всегда любить. Гадость любви не могла не озарять и лица святых".

"Возделыватель благих и бессмертных произрастаний в сердце радующееся и улыбающееся имеет лицо" (преп. Никит Стифан ДV - 99).

Под руководством аввы Аполлоса, - читаем мы в Патерике, - находилось иноческое общежитие в верхнем Египте, состоящее из пяти тысяч братий. Из них пятьсот мужей достигли христианского совершенства и могли совершать знамения. Чудное представлялось зрелище в этом братстве. Пребывая в дикой пустыни, они пребывали в таком веселии, какого никогда не увидишь между прочими жителями земли. Этого веселия нельзя сравнить ни с каким земным веселением. Никто между ними не был печален. Авва Аполлос, когда примечал кого-либо смущенным, немедленно вопрошал его о причине смущения и каждому обличал его сердечные тайны. Он говорил: не должно быть печальным тому, кто предназначен к получению Небесного Царства... Апостол повелевает нам: всегда радуйтесь (1 Фес. V, 16) (От. 77).

"На стяжавших это царство (Божие внутри себя) низошел Святый Божий Дух; исполнилось над ним сказанное Евангелистом Иоанном: даде им область чадом Божиим быти, верующим во имя Его, не от крове, ни от похоти плотские, ни от похоти мужеские, но от Бога родишася (Ин. I, 12—13). Они освободились от горестей, постигших Еву, вследствие поразившего ее определения: в болезнех родиши чада (Быт. III, 16). Они освободились от тяжких последствий приговора, произнесенного над Адамом: проклята земля в делах твоих Быт. III, 17). В них вселилась та радость, которая вселилась в благодатную Марию, когда дух Святый низошел на нее и сила Вышнего осенила ее. Состояние скорбное соделалось жребием Евы и потомства ее. Состояние радостное соделалось достоянием Марии и ее потомства-христиан" (преп. авва Исаия От. 291, 292).

"Будем лицом светлы, радуясь о дарах Господних, о Духе Святом. Плакать же и сетовать станем мысленно, умоляя Бога, чтоб простил нам все грехи наши" (преп. Ефрем Сирин ДII - 449).

"Кто победил страсти, тот победил и печаль... Кто любит мир, тому невозможно не печалиться. А презревший мир всегда весел" (преп. Серафим ДС-327).

Конечно, монашеское средневековье имело по временам и много темного лика, но я не историю монашества пишу, а только слежу с удивлением за тем ослепительным и единым потоком света, который идет от Апостолов до преп. Серафима или Оптинских старцев и пребудет до конца веков. Это и есть Церковь Невидимого Града - сокровенная в Боге христианская жизнь.

У нас может возникнуть один вопрос: почему же при такой любви святые шли в пустыни и в монастыри, а не в больницы и приюты для бедных, для служения людям? Св. Исаак Сирин так отвечает на этот вопрос: "Господь наш, для нашего уподобления величию Отца

Посему будем непрестанно понуждать себя на время внутренно быть милосердными... И надобно не только это внутренне наше милосердие хранить, но, когда призывают настоятельства, не вознерадеть и о том, чтобы доказать свою ... А где нет возможности - любовь к ближнему совершать в делах видимых телесно, там достаточно перед Богом любви нашей к ближним, совершаемой только душою" (ДII - 691, 692).

Что это за любовь? - спросим мы еще - "совершаемая только душою?" Один рассказ из жизни Арсения Великого приоткрывает нам тайну это любви святых.

"Однажды некоторые Отцы пришли из Александрии к авве Арсению для свидания с ним. Авва Арсений отказался от свидания, опасаясь, чтоб и другие не начали приходить и беспокоить его; в то время он находился на горе Тройской. Отцы возвратились, огорченные. За этим последовал набег варваров; старец оставил горы и перешел для жительства в Нижний Египет. Услышав это, отцы опять пришли для свидания с ним. Старец принял их радушно. Известно ли тебе, сказали они, авва, что мы приходили к тебе в Тройскую гору? Старец отвечал: вы, после того как я не принял вас, ели хлеб и пили воду, а я - поверь мне, сын мой, не вкусил ни хлеба, ни воды, даже не присел, но пребыл в молитвенном подвиге о вас, доколе мне не было открыто, что вы возвратились к себе благополучно. Посетители пошли от него, утешенные" (От.-52).

Об этом святом еп. Игнатий Брянчанинов пишет так: "он совместил в любви к Богу любовь ближнему и возвел вторую на высоту таинственного подвига, превысшего дел, совершаемых при посредстве тела" (От.-52).

В этих словах точная характеристика "любви, совершаемой только душою", в которой жили Отцы.

А вот рассказ Патерика о любви, в которой участвовало и тело.

"Авва Агафон!1 шел в город для продаж рукоделия и на дороге увидел лежащего прокаженного: Прокаженный спросил его: куда идешь? Иду в город, отвечал авва Агафон. Прокаженный сказала: "окажи любовь, снеси и меня туда". Старец поднял его, на плечах своих отнес в город. Прокаженный сказал ему: положи меня там, где будешь продавать рукоделие твое. Старец сделал так. Когда он продал одну вещь из рукоделия, прокаженный спросил его: за сколько продал ты это? За столько-то, отвечал старец. Прокаженный сказал: купи мне хлеб. Когда старец продал другую вещь, прокаженный спросил его: это за сколько продал? За столько-то, отвечал старец. Купи мне еще хлеб, сказал прокаженный. Старец купил. Когда авва распродал все рукоделие и хотел уйти, прокаженный сказал: окажи любовь, отнеси меня туда, где взял. Старец исполнил это. Тогда прокаженный сказала: благословен ты, Агафон, от Господа на небеси и на земли. Авва оглянулся на прокаженного и не увидел никого: это был Ангел Господень, пришедший испытать старца" (От.-60).

В другом своем Слове св. Исаак Сирин еще раз возвращается к этому вопросу: "Исполнение долга любви телесными услугами принадлежит к деятельности мирян или иноков, но недостаточных, не пребывающих в безмолвии (т. е. в полном затворе) или и безмолвствующих, но коих безмолвие соединено с сожительством с единомысленными братиями, а потому и с постоянными выходами из келии и принятием братий в келию. Для таких хорошо и достохвально (являть любовь к братии телесными делами)"... "Ясно, в чем должна заключаться помощь, пребывающих в безмолвии (в полном затворе): в вспоможении словом и принесении за нас молитвы" (он же). "Немоществующих и опечаленных сердцем утверди словом и всеми средствами, находящимися в твоей власти, и та десница, которая носит все, будет поддерживать тебя. Прими участие трудом молитвы и скорбью твоего сердца в огорченных сердцем, и отверзется источник милости пред прошениями твоими" (он же - От. 310, 313, 342).

Таким образом, по учению одного из величайших Отцов-аскетов, только те, кто находятся в полном монашеском затворе, освобождаются от обязанности исполнения долга любви телесными или материальными услугами. Это те, которых, например, в прежних русских монастырях было, может быть, всего несколько человек. Таким оставлялось величайшее и нужнейшее для всех дело: служение любви "трудом молитвы и скорбью сердца".

"Служение безмолвника - плач пред Богом и ходатайство о своих грехах и немощах, о грехах и немощах всего человечества" (еп. Игнатий Брянчанинов От. 423).

Святые удалялись от страстей не только своих, но и всего мира, чтобы взойти за этот мир на крест молитвы. Бегая заразы общечеловеческого тления, они имели власть и право уходить в свое безмолвие, чтобы в нем отстаивать действительность и непрекращаемость совершенной любви.

"Мы бегаем не людей, которые с нами одного естества, а пороков, ими творимых" (преп. Серафим Д.). "Никого не обличай, не поноси даже и крайне худых, по жизни своей. Распростри одежду свою над падающим и покрой его. Знай, что для этого нам и надобно не выходить из келии, чтобы не знать худых дел человеческих, и тогда, в неведении ума своего, во всех видеть людей святых и добрых" (св. Исаак Сирин ДII - 755).

"Совершенная любовь не разделяет единого естества человеков по различным их нравам, но всегда смотря на оное всех человеков равно любит: добрых любит, как друзей, а недобрых, как врагов, благодетельствуя им, долготерпя, перенося ими применяемое, отнюдь не отплачивая им зла, но даже страдая за них, когда случай востребует, дабы, если возможно, соделать и их себе друзьями; но если и невозможно, она все же отступает от своего расположения к ним, всегда равно являя плоды любви всем человекам. Так и Господь наш и Бог Иисус Христос, являя Свою к нам любовь, пострадал за все человечество" (св. Максим Исповедник ДIII - 187).

"Состояние и закон душ совершенных - непленяемое сердце, совершенная любовь, источник смиренномудрия... Христово волнение... молитвенник о мире как бы насильно преклоняющий Бога на милость... спасатель человеков... подражатель Владыки" (св. Иоанн Лествичник ДII - 501).

"Монах тот, кто от всех отделясь, со всеми состоит в единении"... "Монах тот, кто почитает себя сущим со всеми, и в каждом видит себя самого"... "Блажен инок, который на содевание спасения и преспеяние всех взирает как на свое собственное" (преп. Нил Синайский ДII - 222).

"Святые понуждают себя приносить (покаяние) и о ближних, не могли быть совершенными без действенной любви... Весь мир держится покаянием, когда один от другого промыслительно бывает вспомоществуем (св. Марк-подвижник ДI - 500).

"Возсылаем молитвы за других о тех, кого любим, или о мире всего мира" (св. Иоанн-Кассиан ДII - 134).

"Содержи всегда в уме тягчайшие скорби скорбящих и озлобленных... Признаки достигших совершенства таков: если десятикратно в день проданы они будут на сожжение за любовь к ближним, то не удовлетворятся сим" (св. Исаак Сирин ДII - 648, 679).

"Великий Моисей вопиял к Богу: и ныне, аще убо оставиши им грех, остави; аще же ни, изглади мя из книги твоея (Исх. XXXII, 32). И каждый из святых, таким же объят будучи состраданием, на забывал молиться о людях. Так и мы, если хотим вслед им шествовать, не о себе каждый заботься, но каждый и о других (Флп. II, 4); но и о мире молиться, жалея и сердцем болея о живущих развратной жизнью, об одержимых ересью, об омраченных язычеством, и кратко: творити молитвы и моления за вся человеки (1 Тим. II, 1), как повелено нам от Апостола" (св. Федор Студит Д4_528).

Монах, по завету "отца русского монашества" преп. Феодосия Петерского, это "труждающиеся в бдении и молитвах, молящиеся за весь мир без престани" (ЖМП. 1957, № 2).

"Мир бедствует, и мы все умоляем тебя - сказали ученики Варсонофию Великому, - помолись благости Божией. Усильно молимся и просим тебя: помилуй мир погибающий; покажи и в настоящем (времени) милосердие твое и чудеса от Бога, ибо Ему слава во веки, аминь". Великий старец отвечал: "я нахожусь в плаче и рыдании, видя грядущий на нас гнев, потому что мы делаем все противное Богу... Многие молят человеколюбца Бога о том, чтобы прекратился сей гнев Его на мир, и не никого человеколюбивее Бога, но (при всем том) Он не хочет помиловать нас, ибо сопротивляется сему множество грехов, совершающихся в мире. Есть же три мужа, совершенных пред Богом, которые превзошли меру человечества и получили власть решить и вязать, отпускать грехи и удерживать их. Они-то стоят между губительством и миром, чтобы Господь не вдруг истребил весь мир и, по молитвам их, Он растворяет наказание милостью; им сказано, что гнев сей пребудет на мало время. Итак, молитесь с ними. Молитвы сих трех мужей сливаются во входе горнего жертвенника Отца светов и они сорадуются и свеселятся друг другу на небесах. Когда же взирают на землю, то вместе плачут и проливают слезы и рыдают (ради) (из-за) совершающихся на ней зол, которые воздвигают гнев Божий. Мужи эти суть: Иоанн в Риме, Илия в Коринфе и еще некто в епархии Иерусалимской, и я верую, что они оказывают (миру) великую милость, - по истине оказывают. Аминь. Бог мой да укрепит вас услышать и вместить сие, что для неразумевающих непостижимо" (В ответ 566).

"Сподобившиеся стать чадами Божиими и родиться свыше от Духа Святого... плачут и сетуют о роде человеческом, и молясь за целого Адама, проливают слезы и плачут, воспламеняемые духовной любовью к человечеству" (преп. Макарий Великий ДI - 255, 256).

Вот что делали святые в своем безмолвии. В "Христовом волнении" они над падающим миром "простирали одежду свою и покрывали его", "как бы насильно преклоняя Бога на милость". Мир ограждался любовью святых.

Но не только древние Отцы жили, каждый в своей мере, в этой молитве за мир, которая, как сказал Варсонофий Великий, "восходит к Богу как блистающая молния и как солнечные лучи" (В-86). И в последующих веках, в частности в 18 и 19 веке, еще были их ученики, имена которых иногда совершенно неизвестны. Вот случайный рассказ о русском архимандрите Агапите Нило-Столбенском: "Встревоженные сильной скорбью его при молитве, некоторые с участи просили его открыть им причину таких слез. "Отец ваш, - отвечал он, - или всегда так плачет, или ему еще тяжелее бывает". - О чем же, батюшка? - "О грехах ваших и моих, и всего вверенного мне братства и всего человечества"... "Распаляясь любовью Божией, я желал бы слить весь род человеческий в одной целое, дабы прижать это целое к груди моей и умереть за спасение его" (ПБ 355-356, 352).

"Схимничество - есть посвятить себя на молитву за весь мир" (св. Парфений Киево-Печерский ПБ). "Когда старцу Силуану говорили, что молиться за людей трудно, старец отвечал: "конечно трудно... молиться за людей - это кровь проливать. Но надо молиться... Блаженна душа, любящая брата: в ней ощутимо живет Дух Господень и дает ей мир и радость, и она плачет за весь мир. Вспомнила душа моя любовь Господню, и согрелось сердце и предалась душа моя глубокому плачу, что я столь много оскорбил Господа, любимого Творца моего; но Он грехов моих не помянул; и тогда предалась душа моя глубочайшему и печальному плачу, чтобы помиловал Господь всякую душу и взял в Свое Небесное Царство. И плачет душа моя за весь мир" (ЖМП. 1956, № 1, 2, 3). Мы должны знать, что этот авва - русских монах на Афоне, - умер в 1938 году. В службе утрени Великой субботы есть такая молитва: "О, Троице Боже мой! Отче, Сыне и Душе! - помилуй мир!"



Научи меня, Боже, любить...


протоиерей Артемий Владимиров

Часто можно встретить людей, которые, оглядываясь назад, вспоминают о своей юности, об атмосфере любви в отчем доме как о чем-то безвозвратно ушедшем. Многие признаются, что жизнь их если не сломала, то искалечила. Воскресающие в памяти картины далекого детства, когда все было так светло, так прекрасно, когда общение с людьми нас радовало, согревало нашу душу, — это то, что уже никогда не придет, не повторится.

Неужели действительно так устроен мир, что мы от лучшего изменяемся к худшему? Сначала находим жемчужину, а потом теряем ее навеки в пыли и прахе страстей... Нет, конечно же мир не так устроен! Но само нравственное чувство, само стремление быть проще, лучше, чище и добрее — которое, надеюсь, ощущают все наши читатели — это Божий дар.

И таким же даром является подлинная любовь. Ни в коем случае нельзя терять это светлое, мирное, радостное состояние, свойственное верующим людям и добрым детям. Это не влюбленность — нечто мимолетное, нахлынувшее, а потом исчезнувшее, растаявшее, словно предрассветный туман, который исчезает, когда день вступает в свои права... Чистый сердцем человек умеет радоваться наступившему дню, улыбкой встречать людей; он по капле собирает любовь и возрастает в ней. Вот о таких людях мы говорим как о гармоничных, цельных натурах.

Что для цветка теплые солнечные лучи, которые приносят жизнь то для подлинной дружбы и настоящей любви Бог. И если в сознании любящего меркнет вечное Солнце Любви — Христос, человеческие чувства, сами по себе прекрасные, неизбежно омрачаются, скудеют. Душа, в конце концов, может ощутить страшную пустоту и уже не сумеет удовлетвориться общением, которое, кажется, еще вчера приносило столько радости. Отвернувшись от Бога, мы теряем разумение истинной дружбы и любви. Когда мы слишком сильно привязываемся к человеку, которого любим, он может заслонить нам Христа Спасителя. И тогда симпатии переходит в антипатии, тогда наша дружба рискует, словно судно, наткнуться на опасный риф — чувство собственничества, желание обладать, владеть другим. Здесь начинается истинное мучение, «мильон терзаний». Мы никогда не насыщаемся минутами и даже часами пребывания в обществе дорогого нам человека, потому что хотим присвоить то, что является собственностью Единого Бога.

Как важно, чтобы наши дети, вступив в отрочество, не были изуродованы грубыми страстями, но берегли сердечную чистоту — дабы никогда Солнце Любви, Христос, не зашло в их душах! Мы — родители, воспитатели, старшие — должны сами уметь любить и учить любить наших детей, чтобы они могли с радушием подать милостыню, стремились бы вместе с нами посетить болящего, почитая подобный визит самым важным и ответственным для себя делом... Мы призваны, день за днем вкладывать любовь в детское сердце, чтобы лампада этой христианской добродетели, едва затеплившись, уже никогда не погасла бы от ветра похоти, себялюбия и эгоизма.

Не оттого ли дети такие шаловливые, непоседливые, — а некоторые бывают и нервными, пугливыми, неуравновешенными, — что мы учим их чему угодно («обкармливая» их своей не слишком мудрой взрослой любовью), но не учим их любить, не взращиваем в них этого ростка; может быть, потому, что сами не знаем, как это делать... Поэт сказал:

Люби безмерно, беззаветно,
Всей полнотой душевных сил,
Хотя б любовию ответной
Тебе никто не отплатил.

Таким образом, любовь — это нечто бескорыстное, нечто делающее человека подобным Богу... Тот, кто подлинно любит, всегда бывает осторожным, предупредительным, боится быть навязчивым, всегда ощущает себя служащим человеку ради Христа.

В свете любви Христовой так легко увидеть темноту и непросветленность страсти, похоти, которая, просыпаясь неизбежно в сердцах отроков, юношей и девиц, будет лишать их спокойствия; которая станет со свойственной ей настойчивостью, дерзостью, даже наглостью требовать своего, сделает наших детей непослушными — как бывают непослушны необъезженные рысаки, готовые сорваться вот-вот с привязи и умчаться незнамо куда, в чисто поле... Поистине нелегко бывает молодому и неопытному существу! А таковы все девушки и юноши: сколько бы они ни читали, сколько бы ни слышали (а ныне уж — ни видели) сюжетов «на данную тему», — они толком не знают ничего.

Как легко ошибиться и принять за «звезду пленительного счастья» нечто темное, роковое, то, что скрутит все наши душевные силы, опустошит сердце, поставит нас над бездной, искалечит наше нравственное существо... Такова блудная страсть, которая оскверняет ум и сердце безобразными образами, мечтаниями, — ей безразличен даже лик человеческий, она жаждет обладания и говорит: вы мне не нужны, мне нужно ваше! Каждый из нас должен уметь вовремя опознать в себе это самолюбивое, эгоистическое, низменное чувство; через молитву и покаяние постараться подчинить его нравственному идеалу. Этот нравственный идеал именуется супружеством. Ибо если вы в мыслях называете девушку своей невестой, то как посмеете оскорбить то великое счастье, которое вам Бог даст в венчанном супружестве, настойчивостью, требовательностью страсти? Эта страсть хочет лишить вас покоя и мира, эта страсть подобна безумцу, который пилит сук, на котором сидит!

Натуры поверхностные, слабые, эгоистичные (а сейчас молодым особенно трудно дается семейная жизнь, потому что они не научились любить и даже не представляют, что такое истинная любовь) легко ломаются... Хрупкие человеческие судьбы рушатся; люди расходятся каждый в свою сторону, в мрак одиночества, нечистоты и порока. Для того чтобы этого не случилось, нужно ощутить в себе призвание к трудам любви. И если мы вспомним, что сами восхотели этих трудов, сами сказали Господу: «Да, имею сие намерение, да, приемлю этот крест», — то труды эти, горькие поначалу, по мере нашей решимости, претворятся в сладость. Царица Александра Феодоровна, которая так умела любить своего Мужа и Детей, оставила нам бесценные по нравственному богатству и многообразию духовною опыта записки о семейной жизни, в которых она учит культивировать любовь, кирпичик за кирпичиком выстраивать здание семейного счастья, никогда не отчаиваясь, никогда не опуская рук — даже если жизнь разрушает созданное, вновь и вновь браться за свой труд в надежде на помощь Божию.

Нам не нужно стыдиться малых добрых дел. К сожалению, так трудно супругам помнить эту науку христианской любви: светлое лицо, внимательное слово, предупредительный жест, вовремя поданная чашка... Как ни странно, монахи — люди, отказавшиеся добровольно от счастья семейной любви, — хорошо это понимают и чувствуют. Почему? Потому что большое видится на расстоянии. Люди, уневестившие себя Богу, размышляя о том, что они оставили, начинают конечно, без сожаления, без сокрушения — в подлинном свете христианской любви ощущать истинную высоту любви семейной. Они видят, насколько благ Творец, который создал Адама и Еву, соединил их руки, сколь велико это сокровище: иметь рядом с собою человека близкого и по душе, и по телу, единомысленного с тобою; того, кто дан тебе всегдашним земным утешителем.

Когда мы преодолеваем самих себя, превозмогая усталость и подавляя раздражение, когда, отрекаясь от собственного уныния, мы протягиваем руку тому, кто ждет от нас жертвы,— мы умираем для греха и отказываемся от своего «я». Но в ту меру, в какую умираем, и возрождаемся духовно, потому что жертвенные, бескорыстные труды делают человеческую душу все легче, все светлее и просветляют ее совершенно... Увы, в этой жизни почти что не встретишь людей, которые так умеют отдаваться любви. А ведь Любовью именуется Сам Бог! Для того чтобы сохранить любовь, нужна очень большая мудрость, которая проявляется в рассудительности и благодушии. Супруги — немощные люди. Раздражительность одного тотчас, словно огонь, перекидывается в душу другого. Загорится деревня с одной стороны, ветер разнесет пламя в мгновение ока — и вот уж все вокруг полыхает...

Супруги подобострастны — в сообщающихся сосудах уровень жидкости одинаков. И поэтому если муж постоянно угрюм, раздражителен, то и жена нервная. Если супруга не в меру игрива, легкомысленна, то и муж часто мстит подруге жизни тем же.

Как правило, мы заражаем друг друга только пороками, передаем лишь плохое, помрачая доверившуюся нам душу. Напротив, сколь велик пред Богом человек, к которому относятся слова Писания «...если кто из вас уклонится от истины, и обратит кто его, пусть тот знает, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу [свою] от смерти и покроет множество грехов» (Иак. 5,19—20). Если ты, хотя для этого необходимы бесконечное терпение и бесконечная мудрость, умеющая видеть в любимом лучшее, — выстоишь... Душа родного тебе человека действительно перекалится, возродится, более под влиянием твоей жизни и тайной молитвы, чем твоих слов. Это пред Богом многоценно.

Супружеская мудрость заключается в том, чтобы в каждом явлении видеть светлую, а не темную сторону. Если ты истинно любишь, то должен принимать даже несправедливый укор — тем паче обоснованную жалобу или упрек — всем сердцем, всей душой, внутренне говоря: «Господи, я достоин гораздо худшего». Когда мы вдруг видим пред собою искаженный гневом и раздражением лик любимого, подумаем: если ближний мой — а кто ближе мужа, ближе жены? — так серчает на меня, то кольми паче Бог, забыв о служении Которому я соделался искусителем для этой бесконечно дорогой мне души...

К сожалению, супругов, настроенных так высоко, так философски, сейчас мало. Но каждый из нас должен стараться не позволять бытовым неурядицам, подобно серной кислоте, съедать, обращать в ничто светлое, прекрасное, радостное чувство, которое когда-то заставило нас сделать предложение руки и сердца или принять его. Только душа, испросившая у Бога терпения и долготерпения, готовая трудиться бесконечно, становится мудрой, сильной и победоносной в подвиге любви.

Насколько любовь оскверняется ревностью — этим захватническим чувством, чувством неправедной собственности, — настолько украшается любовь жертвенностью и бескорыстием, в основе которых лежит доверие... Действительно, сущее наказание — ревнивый муж, готовый к каждому придорожному столбу, к каждой тени от столба приревновать любимую жену. Непереносимое бремя — жена ревнивая! Ей мерещатся измены там, где их нет, нервы ее — как оголенный провод, она постоянными упреками преследует мужа своего.

Ревность — это болезнь, могущая довести даже до убийства и самоубийства... Тот, кто подлинно любит, доверяет. Мы рассуждаем о сердце ближнего согласно с собственными чувствами — и как сам истинно любящий чужд бывает грязных помыслов, боится запятнать идеал любви единым неверным взглядом, так он и судит о предмете своей любви. На примере наших чудесных народных песен (вспомним известную всем «Степь да степь кругом...») можно видеть, что к подобной жертвенности способны не только великие князья и княгини, не только рыцари, но и совершенно простые люди, которые, казалось бы, ничего не помышляли о «судьбах мира», высоко о себе не думали... Ибо не знатным происхождением и не имущественным положением, а глубиной христианской веры определяется этот дар бескорыстной любви.

С детских лет, слушая песню об умирающем ямщике, я задумывался о дальнейшей судьбе его супруги. И до сих пор мне кажется, что колечко она никому не отдала — потому что настоящая любовь бывает только под знаком вечности. А земная жизнь столь коротка, что, кажется, невозможно этот дар променять на что-либо другое... Мне как-то не верится, что она еще раз вышла замуж. А вам?

Говорят, что горлицы и лебеди не меняют никогда однажды выбранную половину. И в семьях священников так же устроено: батюшка и матушка колечка обручального не передают никому. По существу, так должно быть у всех, ибо Бог сотворил Адама и Еву для взаимной любви и не предусмотрел никого третьего.

А земная жизнь действительно очень скоротечна. Проходит десять, двадцать лет супружества, и если оно осенено Божиим благословением, то каждый день переживается как первый. Чувства не подтачиваются, а, напротив, становятся все сильнее: ведь Сам Бог является их источником. Вот у некогда румяной жены уже видна первая седая прядь в волосах. А жених, который так прыгал высоко, так бегал далеко, уже с одышечкой… Наконец появляется в доме палочка, на которую опираются то муж, то жена. Они выходят под ручку погреться под лучами ласкового весеннего солнышка... Подобно гальке в морском прибое они долго притирались друг к другу и даже внешне стали похожими: одна душа, одно тело, одни уста, одни глаза, одни и те же мысли... Это конечно же дар Божий, идеал, к которому никому из нас, людей женатых и замужних, не запрещено стремиться.

Неужели время властно над человеческой любовью? Неужели любовь, как и все в этом грешном мире, обречена на исчезновение? Нет, конечно: любовь сильнее смерти. Вот почему супруга, потеряв горячо любимого мужа, с которым прожито пятьдесят (а может быть, и более) лет, самым заветным местом — местом встречи — избирает могильный холмик, на котором по весне она высаживает цветы. Здесь ей особенно легко дышится; она не хочет видеть никого другого, постороннего. Здесь она общается с мужем... Любящим супругам часто не удается надолго пережить друг друга. Смотришь: неделя, две, месяц, второй прошли — и осиротевший супруг, супруга вдруг начинают таять, подобно свече... Огонек любви разгорается все ярче, душа молится и чувствует объятия того, кто уже давно покинул бренное тело. На земле нет ничего сильнее любви. Даже болезни супруги несут вместе: если кто-то один уже не встает, Господь, как правило, дает силы другому, чтобы он явился ангелом-утешителем и из его рук немощный мог принять стакан холодной воды.

Лишения и скорби только закаляют любовь, очищают ее от вредных примесей. Любовь испытывается, как злато в горниле... Православные жених и невеста в таинстве венчания пьют из золотой чаши крепкое и сладкое вино супружества, свидетельствуя о готовности вместе принять от руки Божией все, что ни пошлет им Промысл Господень, будь то радость или скорбь. Это и объединяется одним названием — «счастье», если жизненный крест супруги несут вместе. И дай Бог, чтобы все мы пленились, уязвились, возгорелись жаждой любить искренно и нежно, свято и возвышенно, а самое главное — жертвенно, не смущаясь тем, что вокруг нас примеров любви становится все меньше и меньше... Дай нам Бог истинно верить и любить, чтобы под влиянием веры любовь теплела, а любовь возводила веру в степень дерзновения.

Здесь, на земле, мы с особым благоговением относимся к людям, наделенным способностью любить. У них можно учиться даже без наставлений с их стороны. Такой человек, получивший от Бога дар жертвенной любви, всегда оставляет светлый след в нашей памяти; более того, вдохновляет нас и тогда, когда полная ночь, сумерки опустились над нашей главой... Но будем помнить, что к большой любви, способности вместить в сердце всех и вся, люди восходят постепенно, не вдруг и не сразу. Если разобраться, то Господь для того и вдохнул в нас сыновнюю любовь — никогда не пресекающееся чувство благодарности к матери; родительскую любовь — никогда не изменяющее нам желание служить и трудиться ради благополучия детей; вдохнул в нас дружество — стремление быть рядом с человеком, который без слов понимает и поддерживает нас тогда, когда мы об этом даже не просим; супружескую любовь, ради которой мы оставляем отца и матерь и прилепляемся к своей половине... Все это — ради того, чтобы от различных малых опытов земной христианской любви нам взойти к любви подлинно духовной.

Плохо ты любишь свою жену, если, упиваясь чувством, ты становишься глухим и равнодушным к страданиям этого мира! Плохо ты любишь своих детей, если, полагая жизнь за них в подвигах родительской любви, равнодушно смотришь на чужих: неприкаянных, сирых, несогретых, необласканных... И только тогда мы любим правильно — детей, друга, жену, — когда от низшего восходим к высшему. А высшим для нас является Евангельская заповедь: «...будьте совершенны, как coвершенен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48). Как солнце посылает лучи свои на благих и худых, как дождь орошает лице не различая невинного от заслужившего наказания, нам должно любить жертвенно, ничего себе не оставляя.

Но не будем обольщаться, друзья. Не будем думать, что если мы действительно изберем любовь своей путеводной звездой, нас поймут в этой жизни, оценят и похвалят, напишут наши имена на скрижалях истории. Не будем думать, что потомки поклонятся нам низко... Крест Иисуса Христа свидетельствует, что истинная любовь в этой жизни часто бывает непонятой, оболганной, ее распинают, от нее отворачиваются в негодовании, на нее клевещут. Человеку, идущему стезей любви Евангельской, дарует Свою поддержку Единый Господь, исполняя сердце усердного христианина духовным утешением. Великое благо — видеть над собой духовное небо и пребывать в живом общении с угодниками Божиими, каждый из которых одержал победу над рознью мира и усовершенствовался в любви. Утешают нас и сродники, души которых, как звездочки, мерцают над нашими головами, следят за нами из вечности, молятся за нас. С ними мы обретем, если только донесем свечу веры и любви до могилы, вечный и нетленный союз.

На этой ноте мне хотелось бы завершить духовное и лирическое размышление о любви: потому что там, где любовь, — там Бог, там земля смыкается с небом, вечное со временным, а сама жизнь наша становится раем, поставляя пред Престолом Всевышнего, имя Которому — Любовь.

© Copyright 2004 Православие и Мир


Письма к мирянам св.Игнатия Брянчанинова.
Письмо № 232
О христианской любви


Евангелие заповедует любовь к врагам: святые Отцы похваляют любовь, равную ко всем. - Неужели любовь к ближнему должна быть чужда всякаго различия?
Вот о чем думаю теперь беседовать с Вами. Хотелось бы мне сказать Вам об этом предмете слово не мое, а Божие: да дарует мне это слово милосердый Бог.
Понимаю только ту любовь, которая действует по священным велениям Евангелия, при его свете, которая сама - свет. Другой любви не понимаю, не признаю. Любовь, превозносимая миром, признаваемая человеками их собственностию, запечатленная падением, недостойна именоваться любовию: она - искажение любви. Потому-то она так враждебна любви святой, истинной.
Истинная, святая любовь к Богу и ближнему, отчетливо изображена в евангельских зановедях; правильное, непорочное действие ея является в исполнении евангельских заповедей. Кто любит Меня, сказал Господь, заповеди Моя соблюдает. В такой любви не может быть ни мечтательности, ни плотскаго разгорячения, потому что исполнение Христовых заповедей совершается новоначальными с насилием над собою, с таким насилием, что оно названо распятием, а преуспевшими и ощутившими благодатное осенение - с обильным ощущением мира Христова. Мир Христов есть некоторый тонкий духовный хлад: когда он разольется в душе, - она пребывает в высоком молчании, в священной мертвости.
«Не приидох, - говорит Законоположитель любви святой и истинной, говорит сама Любовь - Бог, - не приидох воврещи мир на землю, но меч. Приидох бо разлучити человека на отца своего, и дщерь на матерь свою, и невесту на свекровь свою: и врази человеку домашний его» (Матф. 10, 34-36). А все поступки наши по отношению к ближнему, и добрые и злые, Господь будет судить, как-бы они были сделаны относительно Его Самого (Матф. 25). Весь закон Господь сосредоточил в двух заповедях: в любви к Богу и в любви к ближнему. Любовь - союз совершенства, сказал Апостол. Если так, то для чего же меч, для чего вражда и разлучение? Потому что Бог отвергает любовь плотскую, любовь, которую узнал Адам по падении, - принимает только одну духовную любовь, которую явил миру Новый Адам, Господь наш Иисус Христос. Мы должны любить так, как Он любит: любовь падшаго ветхаго Адама - плод, запрещенный в раю Новаго Завета. Она-то преисполнена порывом мечтательности, переменчива, пристрастна, любит создание вне Бога. Устранен Бог всецело из отношений этой любви, призван к участию в ней грех и сатана.
Любовь духовная постоянна, безпристрастна, вся - в Боге, объемлет всех ближних, всех любит равно, но и с большим различием. «Любите враги ваша, - говорит Евангелие, - благословите кленущыя вы, добро творите ненавидящым вас и молитеся за творящих вам напасть и изгоняющыя вы» (Матф. 5, 44). Здесь ясно и определенно изображено, в чем должна состоять любовь к врагам: в прощении нанесенных ими обид, в молитве за них, в благословении их, т.е. в благих словах о них и в благодарении Бога за наносимыя ими напасти, в благодарении им соответственно силам и духовному преуспеянию, в благотворении, которое может простираться до вкушения телесной смерти для спасения врага. Пример такой любви к врагам явил Спаситель.
Но то же самое Евангелие повелевает быть осторожным с врагами своими, не вверяться им. «Се, Аз посылаю вас, - сказал Господь ученикам своим, - яко овцы посреде волков: будите убо мудри яко змия, и цели яко голубие. Внемлите же и от человек: предадят бо вы на сонмы, и на соборищах их биют вас... Будете ненавидими всеми имене Моего ради» (Матф. 10, 16, 17, 22). И так самим Евангелием предписана осторожность в отношении ко врагам и по возможности мудрое с ними обхождение. Вражду производит дух мира; часто она заступает место плотской любви. Но и самая плотская любовь очень похожа на вражду. Один потомок ветхаго Адама способен к плотской любви и ко вражде: чем живее в нем ветхость, тем сильнее действуют недуги, которыми падение поразило любовь: вражда, зависть, ревность, плотская любовь. Раб Христов не может быть врагом чьим-либо.
Вы видите - Евангелие предписывает нам любовь ко врагам не слепую, не безразсудную, но освященную духовным разсуждением. Любовь - свет, слепая любовь - не любовь. Подобное этому должно сказать и о любви к друзьям. Евангелие повелевает, чтоб любовь эта была о Христе, чтоб Христос был любим в ближнем, а ближний был любим, как создание Божие. По причине этой любви в Боге и ради Бога, Святые угодники Божий имели и равную любовь ко всем, и любили особенно тех, которые проводили жизнь благочестивую, как сказал святый Давид: «Мне же зело честны быша друэи Твои Господи». Наставляемые чувствовали более расположения к тем наставникам, в которых усматривали особое обилие духовнаго разума и других духовных дарований. Наставники любили более тех духовных чад своих, в которых усматривали особую тщательность к добродетели и особенное действие благоволения Божия. Такая любовь, отдающая должную цену людям по степени их благочестия, вместе с этим равна ко всем, потому что она во Христе и любит во всем Христа. Иной сосуд вмещает это духовное сокровище больше, другой меньше. Сокровище - одно!
Где Христос, там нет зависти и рвения. Любы не мыслит зла! - там спокойствие, там мысли благия, там постоянство, там святый мир. Любовь, сопровождаемая рвением - земная, плотская, нечистая. Очи у святой любви - как у орла, как у пламеннаго Херувима: от них не может скрыться и малейшее греховное движение. Но сама любовь неприступна для греха, всегда пресмыкающагося на земле; она живет на небе, - туда переносит на жительство ум и сердце, соделавшиеся причастниками Божественной любви.




Любовь - Божественное имя, отражающее Божественное свойство и одна из основных христианских добродетелей.


Любовь — одно из самых главных имен Божьих. В своем Первом соборном послании евангелист Иоанн Богослов дважды повторяет, что «Бог есть любовь». Имя Любовь отражает одно из самых главных и существенных для человека свойств Бога. По слову св. Григория Богослова, если у христиан кто-нибудь спросит, что они чествуют и чему поклоняются, то их ответ будет готов: мы чтим Любовь.

Божественная любовь проявляется в творении мира. Бог не творит мир по необходимости, а творит его по Своей высочайшей, свободной и благой любви. По Своей любви Он дарует Своим разумным созданиям возможность познания Себя вплоть до соединения с Собой, обо?жения. Бог не оставляет Своей любовью человеческой род после грехопадения прародителей и распространения греха по всей Земле, подготавливая человечество ко спасению. Наконец, Бог Сам вочеловечивается ради спасения людей, освобождает и искупает их от власти греха через Свои добровольные крестные страдания, смерть и Воскресение: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 16:17).

Человек создан по образу Божьему и должен уподобляться свойствам своего Создателя. Именно поэтому человеку заповедана любовь к Богу и созданному по образу Божьему ближнему. Заповеди любви названы Спасителем наибольшими заповедями: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:36-40). Любовь к Богу и ближнему в христианстве достигается через соединение с Богом. Она названа плодом действия Самого Бога в человеке: «Бог есть Любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1Ин. 4:16). Любовь — плод действия Святого Духа в человеческом сердце. Поскольку любовь предполагает живое соединение человека и Бога, то она ведет к Богопознанию и называется богословской добродетелью.

Любовь – основание христианской жизни. Без нее христианский подвиг и все добродетели лишаются смысла: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1Кор.13:2-3).

Основные признаки христианской любви определены апостолом: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1Кор.13:4-7). Кратко можно сказать, что христианская любовь деятельная и жертвенная.

Христианская любовь (как добродетель) по происхождению есть дар Духа Святого, по своей сущности - обо?жение человека, по форме - жертвенное служение.

Четыре глагола существует в греческом языке для запечатления в слове различных сторон чувства любви: ?????? (сторги), ????? (эрос), ?????? (фили?я), ????? (агапи). (См. подробнее «Столп и утверждение истины» Флоренский П.А.).

С. Аверинцев (из статьи «Любовь»):
«Разработанная терминология различных типов любви существовала в древне-греческом языке. Эрос — это стихийная и страстная самоотдача, восторженная влюбленность, направленная на плотское или духовное, но всегда смотрящая на свой предмет "снизу вверх" и не оставляющая места для жалости или снисхождения. Филиа — это любовь-дружба, любовь-приязнь индивида к индивиду, обусловленная социальными связями и личным выбором. Сторгэ — это любовь-нежность, особенно семейная. Агапэ — жертвенная и снисходящая любовь "к ближнему"».

***

Евангелие по Матфею (5:43-48):
43 Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего.
44 А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас,
45 да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.
46 Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?
47 И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?
48 Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.

***



преподобный авва Дорофей:
…не требуй любви от ближнего, ибо требующий (её) смущается, если её не встретит; но лучше ты сам покажи любовь к ближнему, и успокоишься, и таким образом приведёшь и ближнего к любви.

преподобный Амвросий Оптинский:
Если ты находишь, что в тебе нет любви, а желаешь иметь ее, то делай дела любви, хотя сначала без любви. Господь увидит твое желание и старание и вложит в сердце твое любовь.

иеромонах Макарий (Маркиш):
Любовь - это внутренний принцип христианской жизни, неотделимый от неё самой. В аналогии со строительством здания любовь следовало бы уподобить кирпичам или цементу.

протоиерей Димитрий Смирнов:
Если мы не научимся любить, то все наше христианство мнимое и дутое, это есть самообман и глупость, такое же иудейство. Я, говорит, в храм хожу. И буддист ходит в храм. Я, говорит, молюсь. Но и мусульманин молится. Я милостыню подаю. Но и баптист подает. Я вежливый. Ну и японцы вежливые, язычники, и еще повежливее в тысячу раз. У них это вообще в абсолют возведено. Так в чем твое христианство? Покажи. Христианство только в одном, чего нет нигде: истинное христианство заключается в любви.
Нигде такой заповеди нет, потому что люди всегда воспринимают любовь как некое чувство. А как можно заповедать чувство? Оно либо есть, либо нет. Сегодня проснулся с одним чувством, завтра — с другим. И как можно себя заставить любить? Никак нельзя, это задача совершенно невыполнимая. А Христос говорит: «Сие заповедаю вам» — Он дал нам такую заповедь. И Он дал нам этот путь: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними». Если все время это золотое правило применять в жизни, мы постепенно поймем, что же, собственно, от нас требуется и в словах, и в мыслях, и в чувствах. А все, что в нас сопротивляется этому, надо отметать, как это ни трудно. Трудность состоит в том, что грех стал нашим существом. Он стал свойственен нам, стал нашей второй натурой. Поэтому все в нас сопротивляется благодати Божией. Но все равно надо нам стараться не дьявола слушаться, а Бога. Конечно, очень трудно под действием одной только веры все свое естество переменить на новое. Если бы не Господь, это было бы вообще невозможно. Но Он пришел на землю, основал Церковь, которая питает нас своими таинствами — от них мы получаем силу Божию, и с помощью силы Божией это все совершить можно.

В.Н.Лосский:
Любовь Бога к человеку так велика, что она не может принуждать, ибо нет любви без уважения… Таков Божественный Промысл, и классический образ педагога покажется весьма слабым каждому, кто почувствовал в Боге просящего подаяния любви нищего, ждущего у дверей души и никогда не дерзающего их взломать.


О любви

митрополит Сурожский Антоний


Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Христос в Своем Евангелии говорит: не слушатели, а творцы Евангелия унаследуют Царствие Божие. Не те, кто только слышит Христово благовестие, но те, кто его принимает к сердцу и для кого слышанное делается жизнью и творчеством.

И вот перед нами слово Христово, слово о любви и о мере любви христианской. Любить любящих нас мы все умеем, благотворить тем, от кого мы ожидаем ответной любви и благих дел, мы тоже умеем. Это умеют все, и не Христовы ученики. То, что отличает Христова ученика от язычника, от человека, чуждого Евангелию, - это способность любить, не ожидая взаимности, благотворить, не ожидая себе ничего в ответ, любить не только любящих, но и врагов, т.е. тех, кто нас ненавидит, кто творит нам зло, кто желает зла. Это самая низшая грань христианской любви: кто любит меньше, тот еще по-евангельски не научился любить. И это слово Христово неумолимо.

А теперь обратимся к себе: как мы умеем любить тех, которые нас любят? Все забывающей, щедрой, радующей, освобождающей их любовью, или наоборот - любовью, которая накладывает на них цепь, удручает их жизнь, суживает все их существование и бытие, любовью себялюбивой, хищной? Чаще всего мы любим тех, кто нас любит и о ком мы готовы сказать «этого человека я люблю»; любим, подчеркивая, что я люблю и он -предмет моей любви. Но как редко бывает, что наша любовь такова, что любимый нами является предметом нашего служения и благоговения, как редко бывает, что наша любовь для него бывает свободой, расширением сердца, простором, и радостью, и становлением...

Это все еще не евангельская любовь. Только когда любовь настолько глубока, огненна, светла, полна такой радости и простора, что может включить и ненавидящих нас - активно, деятельно, зло нас ненавидящих, - тогда наша любовь становится Христовой, Христос пришел в мир грешных спасти, т.е. именно тех, кто если не словом, то жизнью отвернулся от Бога и возненавидел Его. И Он продолжал любить их, когда на проповедь Его они ответили насмешкой и злобой. Он продолжал их любить в саду Гефсиманском, в эту страшную ночь искупления, когда Он стоял перед смертью Своей, которую принимал именно ради этих ненавидящих Его людей. И Он не поколебался в любви, когда, умирая на кресте, окруженный злобой и насмешками, оставленный, молился Отцу: «Прости им, они не знают, что творят!» Это не только любовь Христова, Его собственная любовь; это любовь, которую Он нам заповедал, иначе сказать, по наследству оставил: умереть ради того, чтобы другие поверили и в эту любовь, и в ее непобедимую силу.

Вот перед чем мы стоим: не слушатели, а творцы закона унаследует жизнь вечную. Каждый из нас должен стать перед этой заповедью Христовой, должен произнести суд над каждой своей дружбой, над каждой своей любовью, над каждой своей враждой, над каждой своей отчужденностью, произнести суд евангельский и, себя осудив, разобравшись в себе, должен приступить к тому, чтобы жить евангельски, а не лжесвидетельствовать жизнью на Христа.

Вот перед чем мы стоим и перед чем мы станем когда-нибудь, когда встанем перед лицом Господним и увидим, какой любовью Он нас возлюбил и чем мы Ему ответили, какой любовью Он любил и как мы дорогих Ему, любимых, родных отстраняли и втаптывали в землю. Тогда будет поздно любить, а теперь перед нами вся жизнь, потому что одного мгновения достаточно, чтобы эта жизнь стала Христовой. Но для этого надо произнести суд над собой и положить начало неумолимой жестокости к себе и бесконечного милосердия к другим. Аминь.



***

1. СПРАВЕДЛИВОСТЬ без Любви делает человека ЖЕСТОКИМ.
2. ПРАВДА без Любви делает человека КРИТИКАНОМ.
3. ВОСПИТАНИЕ без Любви делает человека ДВУЛИКИМ.
4. УМ без Любви делает человека ХИТРЫМ.
5. ПРИВЕТЛИВОСТЬ без Любви делает человека ЛИЦЕМЕРНЫМ.
6. КОМПЕТЕНТНОСТЬ без Любви делает человека НЕУСТУПЧИВЫМ.
7. ВЛАСТЬ без Любви делает человека НАСИЛЬНИКОМ.
8. ЧЕСТЬ без Любви делает человека ВЫСОКОМЕРНЫМ.
9. БОГАТСТВО без Любви делает человека ЖАДНЫМ.
10. ВЕРА без Любви делает человека ФАНАТИКОМ.
11. ОБЯЗАННОСТЬ без Любви делает человека РАЗДРАЖИТЕЛЬНЫМ
12. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ без Любви делает человека БЕСЦЕРЕМОННЫМ



Веруйте в свет, да будете сынами света (Ин. 12,36).


В основе христианского мировоззрения лежит светлый взгляд на жизнь. Христианство есть религия жизнеутверждающая, призывающая людей к свету и совершенству.

Христианская мораль — мораль становления человеческой личности, возрождаемого человека. Она возводит к совершенству и вместе с тем побуждает вырваться из рамок замкнутого индивидуализма и слить свою жизнь с жизнью всего человечества.

Мы не можем на нескольких страницах перечислить все заповеди Христа о совершенстве личных свойств человека. Приведем несколько основных и самых характерных:

Блаженны чистые сердцем...

Блаженны алчущие и жаждущие правды...

Блаженны милостивые...

Блаженны миротворцы...

Блаженны гонимые за правду...

Заповеди, подобные этим, краткие, как афоризмы, по форме, но глубокие по содержанию, заполняют все Евангелие: Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный (Мф. 5,48). Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6,36). Познаете истину и истина сделает вас свободными (Ин. 8,32). Веруйте в свет, да будете сынами света (Ин. 12,36). Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они, видели ваши добрые дела, и прославляли Отца вашего Небесного (Мф. 5,16).

В основе христианской морали лежит учение Христа о любви к человеку. В своих беседах Христос говорит ученикам: Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас... По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою (Ин. 13,34-35).

Но что значит подлинно любить человека? Все возвышенное трудно поддается логическому определению. Как сказать, что такое христианская жизнь в любви, если сила ее проявляется больше всего в терпении? Любовь долго терпит, милосердствует, не завидует и никогда не превозносится. Любовь не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается и не мыслит зла. Любовь покрывает собой множество недостатков и противоречий; не потворствует, но, прикрывая, изживает.

Где любовь, там всегда доверие, где любовь, там всегда и надежда. Любовь все переносит, потому что сильна. Истинная любовь постоянна, не иссякает и никогда не перестает.

Этот гимн любви прозвучал впервые в устах первых апостолов христианства. Мы привели его целиком словами святого апостола Павла: Будьте братолюбивы друг к другу с нежностью, — писал он римским христианам, — в почтительности друг друга предупреждайте (Рим. 12,10). Именно любовь, — ни вера, ни догматика, ни мистика, ни аскетизм, ни пост, ни длинные моления не составляют истинного облика христианина. Все теряет силу, если не будет основного — любви к человеку. Даже самое дорогое, что есть для христианина, — вечная жизнь — обусловливается тем, любил ли человек в жизни своей людей, как братьев своих. Святой апостол Иоанн Богослов учил: Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти (1 Ин. 3,14). Кто говорит: "я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? (1 Ин. 4,20).

С особой силой говорит об этом апостол Павел: Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру... а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор. 13,1-4).

Около двух тысяч лет назад евангельская проповедь о любви к человеку, подобно молнии, озарила древний мир. Евангелие принесло в мир новые духовные ценности: веру, надежду, любовь. Но любовь, по словам апостола, — больше. Она есть совокупность совершенств!

Христианская религия требует от человека постоянного восхождения. Требование служения людям пронизывает все Евангелие. Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20,28).

Христос учил: Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть болышим, да будет вам слугою (Мф. 20,25-26). На прощальном вечере Христос Сам омыл ноги своим ученикам. Поясняя Свой поступок, Он сказал: Если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу (Ин. 13,14). Это пример того, как сильные мира сего должны служить человечеству. Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов (Тал. 6,2).

Евангелие требует скромности в делах любви, которая несовместима с лицемерием. Когда творишь милостыню, не труби перед собою... Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая (Мф. 6,2-4).

В христианской религии большое значение имеют праздники и посты, которые основаны на Священном Писании. Обращаясь к людям, пророк Исайя говорит: Таков ли тот пост, который Я избрал (то есть Господь установил), день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубища и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу? Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом (Ис. 58,5-8).

Таково было понимание поста еще в древние времена. А вот что говорит тот же пророк о праздниках: Если ты удержишь ногу твою (то есть поступки) ради субботы от исполнения прихотей твоих во святый день Мой, и будешь называть субботу отрадою, святым днем Господним... не будешь заниматься обычными твоими делами... то будешь иметь радость в Господе (Ис. 58,13-14). (Еврейское слово "суббота" означает "покой". У христиан вместо субботы празднуется воскресенье).

Книжники и фарисеи укоряли Христа за то, что он нарушал субботу. Они полагали, что можно служить Богу, забывая о человеке. Но Христос им сказал: Суббота для человека, а не человек для субботы (Мк. 2,27). Эта идея пронизывает все Евангелие. Человечность — это есть основа христианской религии. Св. Лука Войноясенецкий



Христианская любовь.
Христианская любовь как основное начало нравственности.

Ее характерные черты.
Гимн христианской любви у ап. Павла - 13 глава 1 послания к Коринфянам.

Мы видели, что те системы нравственности, которые не принимают как основу Евангельское учение о христианской любви, оказываются несостоятельными. Нравственность же христианская целиком утверждается на законе любви, эта любовь - и основа, и вершина ее.

Что же такое - эта христианская любовь? Конечно, в полном своем развитии она является самым возвышенным, сильным и ярким из всех человеческих чувств. Она представляет собою переживание особой духовной и нравственной близости, сильнейшего внутреннего тяготения одного человека к другому. Сердце любящего человека открыто для того, кого он любит, и как бы готово принять, привлечь его к себе. В своей любви оно и другого принимает в себя, и себя отдает другому. "Сердце наше расширено к вам, коринфяне, вам в нас не тесно," - писал своим любимым духовным детям апостол Павел. "Потому узнают все, что вы - мои ученики, если будете иметь любовь между собою" (Иоан. 13:39), - говорил своим апостолам (а в их лице и всем нам, христианам) сам Г. И. Христос.

Христианская любовь есть чувство особое, приближающее человека к Богу, Который Сам есть - Любовь, по слову Его возлюбленного апостола (1 Иоан. 4:8). В сфере земных чувствований нет высшего чувства, чем чувство материнской любви, готовой на самопожертвование. И вся история отношений Бога к человеку есть сплошная история самопожертвования Небесной любви. Отец Небесный как бы за руку ведет ко спасению грешника, Своего врага и изменника, и не щадит для его спасения - Своего Единородного Сына. Сын Божий, сойдя с неба, воплощается, страдает и умирает для того, чтобы чрез воскресение дать грешнику ту блаженную вечность, которую он утерял чрез свою измену. А пред страданиями Он дает Своим верным как бы завещание - заповедь, идеал: "Как Я возлюбил вас, так и вы - да любите друг друга..."

Таков идеал бескорыстной христианской любви. Она обнимает всех - не только друзей, но и врагов. Господь в Евангелии прямо говорит: "Если вы любите любящих вас, какая вам за то благодарность? Ибо и грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность? Ибо и грешники тоже делают..." (Луки 6:32-33) Этим Господь предупреждает нас против эгоистически-корыстного характера любви нехристианской, языческой. В такой эгоистической любви главное - наше собственное "я," наше самоудовлетворение от этого чувства. А нам, христианам, Господь заповедал иное: "любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас..." - Таким образом, христианин любит других людей не за доброе или угодливое отношение к себе, а т. ск. за них самих, они дороги ему сами по себе, и любовь его ищет их спасения, хотя бы они и враждебно относились к нему.

Но, быть может, ни в одном месте Священного Писания не раскрывается сущность и свойства христианской любви так, как в 13 главе 1-го послания ап. Павла к Коринфянам. Не напрасно толкователи Священного Писания называют эту главу гимном христианской любви. В ней апостол сопоставляет христианскую любовь с разными духовными дарованиями и добродетелями и, назвав эту любовь путем превосходнейшим (в конце предыдущей 12 главы). с неотразимой убедительностью разъясняет, насколько она выше всех других дарований и переживаний человека.

"Если я говорю языками не только человеческими, но даже и ангельскими, а любви не имею," - говорит апостол, - "то я - медь звенящая и кимвал звучащий" (т. е. подобен бездушным предметам, которые действуют только на внешний слух человека, а не на его сердце). И все высшие добродетели - пророчество, ведение всех тайн, чудотворящая вера и даже подвиги самоотречения и мученичества, без любви - ничто, и только от нее приобретают свою цену.

"Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует'' - она делает человека терпеливым, кротким, смиренным и благожелательным во всем. "Любовь не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине..." Это - сила, все побеждающая, сила смиренной любви, уничтожающая эгоизм и злобу, гнездящиеся в сердце человека. И эта истинная любовь всегда ищет правды и истины, а не лжи и угодливости, И наконец - "Любовь все покрывает, всему верит, всегда надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает..." Да, именно - никогда. Ничто не переломит ее - ни испытания, ни муки, ни горе, ни лишения, ни разочарования. И в иной - лучший мир - пойдет она с христианином, и во всей полноте раскроется именно там - когда исчезнут не только дары пророчества и языков, но прекратятся уже вера и надежда. Вера заменится там зрением лицом к лицу, а надежда станет сбывшеюся; одна любовь будет царствовать во веки веков.

И поэтому-то и говорит тот же апостол: "Любовь есть исполнение закона" (Римл. 13:10).
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
Просьба о помощи
© LogoSlovo.ru 2000 - 2019, создание портала - Vinchi Group & MySites