Очень многие из живших тогда монахов на Святой горе считали Максима обманутого мечтами демонскими и называли его прельщёным, также боялись всякого с ним общения и сношений касательно монашеской жизни.
Вместо того чтоб огорчиться таким пренебрежением к нему и недоверчивостью, преподобный Максим радовался и приписываемое ему заблуждение обратил в собственную пользу – под видом прелести и гордости скрывал дивные свои подвиги, всеобщим презрением подавлял в себе неприязненное чувство самомнения и глубоко укоренял в своей мысли и сердце смиренномудрие.
Чтобы лучше утвердить общую молву между святогорцами касательно своего юродства, он избрал себе странный род жизни: не обитал на одном месте, но, как юродивый или помешанный, переходил с места на место; где останавливался на несколько времени, там делал из прутьев и травы малую хижину, так, чтобы только поместилось его тело, потом, спустя немного, сожигал её и, уходя на другое место, делал новую каливу-хижину.
От этого и назвали его «Кавсокаливитом», то есть «Сожигателем калив (хижин)».
Из беседы преподобного Максима Кавсокаливита с преподобным Григорием Синаитом:
«В беседе с глазу на глаз преподобный Григорий спросил святого Максима, занимается ли он умной молитвой.
– Прости меня, – отвечал с улыбкой тот, – я человек прельщённый.
– Оставь теперь это, – возразил Григорий, – и ради Господа, ради моей собственной пользы, скажи мне о делах твоих: я ищу не празднословия, а славы Божией.
Лишь убеждённый именем Божиим, преподобный Максим начал рассказывать ему о своей жизни, о Божественных видениях и с тем вместе – о демонских искушениях.
– Я, – говорил он, – имел великую веру к Госпоже моей Богоматери, плакал пред Нею в моих молитвах, испрашивая благодать умной молитвы, и раз, вошедши по обыкновению в храм Её, со слезами просил Её об этом. Приступив для этого к Божественному лику, чтоб облобызать его, я вдруг ощутил теплоту, которая, согревая сердце, приводила в движение все чувства и волновала их сладостным умилением. С тех пор ум и сердце мое постоянно заняты сладкой памятью моего Иисуса и Богоматери, и молитва сердечная остаётся постоянным моим занятием. Но прости меня.
– Скажи мне, – продолжал преподобный Григорий, – при постоянном действии молитвы Иисусовой в сердце твоем, замечал ли ты в себе какое-нибудь Божественное изменение, или восторг, или какой-нибудь другой плод молитвы и благодати Святого Духа?
– Чтобы дух молитвы чувственнее и обильнее проявлялся во мне, – отвечал преподобный Максим, – я погрузился в пустыню и постоянно искал безмолвия: тогда этот плод молитвы я действительно замечал в Божественном желании и восхищении ума ко Господу.
– Но это не точно так, – возразил Синаит.
А преподобный Максим, потупившись, улыбнулся и сказал:
– Дай мне поесть и не любопытствуй о заблуждении.
– О, если бы я дошёл до такого заблуждения! – воскликнул святой Григорий. – Но умоляю тебя, скажи мне откровенно: во время молитвы, когда мысль твоя возносится к Богу, что созерцает душа? Может ли тогда действовать сердечная молитва?
– Никак, – отвечал он, – когда благодать Святого Духа во время моей молитвы овладевает умом, тогда молитва не действует, потому что, не имея своей собственной силы, ум в те минуты остаётся под влиянием Святого Духа, и Дух уже действует, вводя и изводя его в видения Божественные, осиявая его неизреченным светом и, по мере достоинства человека, доставляя ему своё утешение.
В таком положении бывали святые пророки и апостолы и восходили до такой степени в созерцании откровений, что для людей казались иступлёнными или как бы упившимися.
Как святой Исаия удостоился видеть Господа на престоле высоце и превознесение, окружаемого серафимами (Ис.6:1), или как Стефан – первомученик зрел небеса отверста и Сына Человеческого одесную стояща Бога (Деян.7:56), и прочее; точно так же и ныне рабы Христовы сподобляются различных видений, хотя некоторые и не верят сему, считая это невозможным, а потому и думают, что то заблуждение, а не истина.
И очень странно, что бедные люди не признают благодати Святого Духа, хотя она ещё чрез Иоиля обещана Богом: Излию, сказал чрез него Бог, от Духа Моего на всяку плоть, и прорекут (Иоил.2:28).
Эту Божественную благодать и ныне дарует Христос всякому из верующих, и, как обетовал Сам, она не оскудеет до скончания века. При действии этой благодати душа становится выше всего чувственного и погружается в таинства созерцания, так что, о чём ум до этого и воображать не мог, то, как говорит божественный Павел, ясно открывается ему.
Чтобы понять, как ум созерцает то, еже око не виде и чего не мог он постичь сам собою, объясним это так: воск, как ни растирай его руками, без содействия огня не сделается текучим, а положи его в огонь, он, прежде всего, растопляется, потом объемлется пламенем и, сливаясь с ним, вспыхивает, объемлется светом и сам превращается в свет – так что невозможно уже оставаться ему в своём собственном виде, напротив: он разливается в пламени, как вода.
Так бывает и с нашей душой: без содействия благодати она предоставляется силе собственного своего рассуждения, но когда Божественный огнь, или благодать Святого Духа, объемлет её, она остаётся уже под влиянием и действием Его света, делается сама светом и, таким образом, воспламенившись огнем Божественным, не может действовать собственными силами или думать и рассуждать по своему произволу, но действует и рассуждает в силе и духе Божественной благодати.
– Но это не суть ли только признаки заблуждения, – возразил тогда святой Григорий, – от которых должно отличать ещё другие?
– Признаки заблуждения, – отвечал на это преподобный Максим, – и признаки благодатных действий – не одно и то же.
Лукавый дух заблуждения действует не так: он производит в душе движения смешанные, ум становится мрачен, сердце каменеет, следствием чего и бывает боязнь, и страх, высокое о себе мнение, пренебрежение к другим, волнение мысли неприязненными чувствами в отношении ко всем, что и в самых беседах человека обнаруживает опасное положение мечтательного ума и враждебного сердца.
Такой человек, сам замечая в себе действие неприязни, смущается; в нём хотя и не может быть истинного смирения и молитвенной слезы, однако же, он в тщеславии своём хвалится собственными подвигами, так что, наконец, доходит до помешательства и совершенно погибает.
Такого несчастья да избавит нас Господь, твоими молитвами!
Между тем, признаки благодати, – продолжал святой Максим, – следующие: Дух Святой, осеняя ум, совершенно хранит его и все чувства от развлечения и рассеянности, и потом, приводя на память человеку смертный час, грехи его и вечные за них наказания, невольно погружает его в смиренное о себе мнение, трогает и доводит до слёз и плача. И чём более таким образом действует на человека благодать, тем совершеннее смиряет его и в этом смирении утешает вместе безмерным человеколюбием Господа, Который пострадал за него. Вследствие же этого ум, погружаясь в таинства созерцания и Божественных видений, относит всё это не к собственным своим силам и подвигам, а к всемогуществу и силе Бога, и сердце в тишине производит плоды Святого Духа: радость, мир, долготерпение, благость, милосердие и – оплот всех сих плодов – Божественное смирение. От этого душа человека чувствует неизреченное веселье».
Преподобный Григорий Синаит, пораженный беседой святого Максима, с тех пор называл его не иначе, как земным ангелом. Он убедительно просил, чтобы преподобный Максим не сжигал уже калив своих (хижины в которых жил).
Когда и другие подвижники узнали о советах преподобного Григория святому Максиму, они тоже употребили всевозможные убеждения к тому, чтобы уговорить преподобного Максима утвердиться на одном месте.
Сам преподобный Максим, как истинно смиренный и послушный, избрал себе постоянным жилищем пещеру в соседстве знаменитого старца Исаии, окружил её лёгкой загородкой на одну сажень в ширину и на одну в длину – но не из камней или дерева, а из ветвей и трав, по своему обыкновению – и с той поры, действительно, провёл там остаток жизни своей, в обычной своей нестяжательности.
Близ пещеры своей он выкопал себе могилу и, каждодневно удаляясь туда во время утрени, плакал над могилой и плачевным гласом пел надгробные песни, составленные им самим.
Так тихо текла жизнь его.
Демоны не преставали тревожить его жестокими нападениями, но, став выше всех их козней, он низлагал их".
