Такова, друзья, была история появления в доме Мельниковых старого зонта, с которым Рыжик уже несколько минут бежала по улице Академика Королёва, как полоумная, остервенело шлёпая по лужам. Пару раз девочка наталкивалась на прохожих, трижды спотыкалась на выбоинах в асфальте, а на отвороте на улицу Евтушенко ей по лицу больно хлестанула ветка цветущей черёмухи, в которую девчонка на полном ходу врезалась, глядя себе под ноги.
Это было уже перебором.
— Сначала по морде от матери получила, теперь от этой поганой ветки! - почти в бешенстве прошипела Рыжик. Её истерика мгновенно закончилась, уступив место злобе, в этот момент направленной на росший себе спокойно у дороги куст.
— Блин! Понасадят тут! – психанула Рыжик, несколько раз в сердцах ударив отцовским зонтом по ветке, с которой тут же белым снегом осыпался весь майский цвет.
— Ты чё делаешь, дура рыжая? – раздался над ухом девочки недовольный голос.
Рыжик обернулась. Перед ней стоял крепкий парень лет двадцати в джинсах и футболке с надписью «Тайсон».
Девочка, на щеке которой алел ярко-красный след от черёмуховой пощёчины, какое-то время молча глазела на своего неожиданного собеседника, крепко сжав побелевшие от ярости губы.
— Сам ты дурак!
Насупившись, Рыжик глядела на парня. Тот лишь усмехнулся:
— Чё пялишься? Понравился, что ли?
Девчонка, наконец, пришла в себя.
— Нужда была, - фыркнув, ответила Рыжик, поправляя сползший на глаза рыжий локон.
— Ты чего деревья портишь?
— У меня настроение плохое.
— Ну, тогда иди башкой об забор ударься, чтобы дурь из неё вылетела.
— Да, пошёл ты! – бросила Рыжик и, толкнув плечом парня, прибавила шагу. Потом обернулась и крикнула:
— Урод!
* * *
Оставим на время Дашу Мельникову одну, а пока есть хороший повод рассказать о том, что же всё-таки произошло в доме номер 15 по улице Красных Патризан в квартире номер 67. В общем, ничего особенного – взрослеющая дочь поссорилась с матерью, для которой по-прежнему была маленькой Дашей. Такое часто случается в подростковом возрасте со многими девочками и ребятами, которых в какой-то момент начинает просто распирать от чувства взрослости. Родители обычно говорят в такие моменты: «Ну, вот и дурак полез!»
В тот день в честь Дня своего Рождения Рыжик впервые в жизни собралась пойти со своей подружкой Любой на дискотеку, на которой не была ни разу. Одно дело по телеку смотреть, другое своими глазами увидеть. Музыка, мерцающий свет, парни, приглашающие девочек на танец. Любка так много рассказывала Рыжику об этом…
Девочки были самыми лучшими подругами, о которых обычно говорят «не разлей вода». С первого класса они сидели за одной партой, совершенно серьёзно считая друг друга родными сёстрами. Именно поэтому никаких секретов друг от друга у них не было. Они вместе готовились к урокам, чаще по телефону, вместе встречали Новый Год и Дни Рождения и вместе подтирали в дневниках редкие двойки и тройки, оставаясь для родителей примерными ученицами и дочерьми.
К такому важному мероприятию, как дискотека, Рыжик готовилась долго, держа свой план втайне от всех. Даше было немного страшновато, хотя виду она не подавала даже Любке, которой она доверяла практически всё. Девчонки в классе уже все уши прожужжали Рыжику про то, как здорово на дискотеке и какие там ходят симпатичные мальчишки.
Всё это немного кружило девочке её юную рыжую головушку и заставляло сердце биться быстрее обычного. Даша ещё никогда не дружила с мальчишками. Как-то раз недели две встречалась с одним парнем из параллельного класса. Толик был, в общем, ничего на внешность и вежливый, до дома всё время провожал, в кино приглашал. Он был хорошим парнем, но всё дело было в том, что Даше он показался скучным: очки, весь такой аккуратный, всё время о науке говорил. Прямо, как её папа. Тот тоже – всю жизнь - в атласах медицины и в учебниках. Хоть бы раз в зоопарк сводил или одуванчик подарил.
Да, у Даши было всё необходимое для жизни, но ей всегда хотелось немного других отношений с родителями, особенно с отцом. Вот у той же Любки папаша хоть и алкоголик, а всё время её с собой то на рыбалку возьмёт, то в кино с ней сходит, то фильм какой-нибудь вместе с Любкой посмотрит.
В общем, Даша не захотела продолжать с Толиком отношения, сделав для себя вывод – со следующим парнем она будет дружить только по любви…
Люба должна была прийти к Мельниковым в шесть вечера, сразу после школы, отпросившись у родителей. К этому времени Ирина Константиновна испекла шикарный торт с клубникой, а в качестве подарка вручила дочери белые итальянские туфли с высокими шпильками.
Всё шло как нельзя хорошо до тех пор, пока Рыжик не заикнулась о дискотеке. В это время мама Рыжика делала последние приготовления на кухне.
— Мам, ты нас с Любой сегодня не теряй, хорошо? Мы поздно придём, - услышала Ирина Константиновна голос дочери за спиной.
— То есть, - удивленно вскинула она брови, наводя последние приготовления на столе. - Что значит, «поздно»?
— Ну, часам к двенадцати я буду.
Глаза Ирины Константиновны заметно округлились, но она дала дочери досказать до конца.
— Мы с Любой договорились, что пойдём на школьную дискотеку. Ты же знаешь, у нас по субботам всегда дискотеки проводятся, а я сегодня в первый раз собралась.
Рыжик весело барабанила по столу пальцами, слушая через наушники плейера очередной молодёжный хит.
— На дискотеку ты не пойдёшь, - строго сказала Ирина Константиновна, нарезая тонкими кружочками колбасу..
— Чего, - не расслышав мать, переспросила Рыжик, - вынимая из уха наушник.
— Глухим два раза обедню не служат. Подай-ка лучше большую тарелку.
— Мам, ну, я правда не расслышала. Что ты сказала? – Рыжик достала тарелку, которую мать взяла заметно нервно.
— Я сказала, что на дискотеку ты не пойдёшь.
— Почему?
Девочка отложила плейер, и уставилась на мать, буравя её серыми глазами с длинными ресницами, щедро накрашенными синей тушью.
— Даша, давай об этом как-нибудь в другой раз поговорим. Помоги-ка мне лучше на стол собрать.
Ирина Константиновна торопилась. С минуты на минуту должны были прийти гости. Она быстро вытащила из холодильника селёдку под шубой, затем салат «Гранатовый браслет», который Рыжик любила больше всего, затем нарезанные кружочками апельсины, яблоки, посыпанные сахаром…
— Ты что, дочка! Какие еще могут быть дискотеки! В такой день! Сейчас бабушка с дедушкой придут, дядя Леша, тетя Нина. Ты что, оставишь нас всех и пойдёшь на дискотеку? Не смеши меня. Они ведь, вообще-то, к тебе придут, а не к нам с папой.
— Мам, ну я же не сразу пойду. Мы, естественно, посидим. Мамулечка, солнышко, ну, ты же знаешь, как я тебя люблю. Ну, чего мне торчать с ними до ночи? И потом, это ведь мой День Рождения. Я что, не могу сама себе подарок сделать?
— Нет, Даша! И даже не подлизывайся. Ну, ты что, в самом деле! Я для кого готовила? Папа из-за тебя даже дежурство на другой день перенёс. И не проси.
— Ну, почему? – не унималась Рыжик, юлой крутясь вокруг матери.
Ирина Константиновна, нервно стирая тряпкой крошки со стола, фыркнула:
— По кочану! Именно потому, что у тебя сегодня День Рождения! И вообще, я не собираюсь обсуждать с тобой этот вопрос. По ночи, одной! Нет. Сегодня нет.
Женщина вздохнула и обняла дочь.
— Даша. Ну-ка посмотри на меня. Доченька, просто этот день я хочу провести с тобой, понимаешь? Дискотеки ведь никуда не денутся, правда?
Рыжик резко высвободилась из материнских объятий и всплеснула руками:
— Мама, ну, почему ты-то меня не понимаешь: я ведь уже пообещала Любе! Она же надеется и ждёт меня! Вы же с папой всегда учили меня сдерживать свои обещания!
— Только не сегодня! - сказала Ирина Константиновна, как отрезала. - Всё, Даша! Ни на какую дискотеку ты не пойдёшь. Это моё последнее слово. И давай не будем ссориться.
— А я…
Рыжик отошла от матери и прислонилась к стене. Она вдруг увидела в матери что-то чужое и холодное. «Неужели вот это - моя мама? Мама, которая всегда меня понимала и поддерживала, мама, к которой - с любой бедой и радостью? Неужели она не понимает, что это мой день, мой?» - с горечью думала девочка. Она вдруг вспомнила всё своё детство. Сколько раз Ирина Константиновна переживала вместе с Дашей по поводу её маленьких неудач, сколько раз они вместе рассуждали о том, как здорово, когда тебя понимают. Но почему же сейчас мама не могла понять её, свою родную дочь?
— А я всё равно пойду, - после затянувшейся паузы каким-то металлическим голосом неожиданно сказала Рыжик, глядя на улицу сквозь окно.
Ирина Константиновна гневно посмотрела на дочь.
— Мне уже шестнадцать, а не десять лет, и я могу принимать решения сама, тем более, что мне папа разрешил.
— Ах, вот как! Тебе папа разрешил. А я, значит, в доме уже пустое место!
Ирине Константиновна в лицо ударила кровь. Женщина резко бросила на стол тряпку но, вдруг, словно не зная, что делать дальше, растерянно села на стул. До сих пор Даша ещё ни разу не противилась её материнскому слову.
— Тогда ты, может быть, и жить от нас отдельно будешь, раз ты такая самостоятельная? – спросила дочь Ирина Константиновна, неожиданно испугавшись собственного вопроса.
Девочка продолжала смотреть в окно. Рыжик вдруг отчетливо поняла, что с этой минуты они с матерью перестали понимать друг друга. Возможно, навсегда. Она обязана была сдержать слово, которое она дала Любке. Но дело было даже не в этом. Протест! Тот самый пламенный юношеский протест против всего и вся, когда кажется, что ты уже взрослый, что ты, как и все, имеешь право слова, когда ты готов покорять Целину и высадиться без скафандра на Луну. Вот что в этот момент руководило Рыжиком.
— Хорошо, буду жить отдельно, если ты так хочешь, - неожиданно для самой себя сказала Рыжик.
— Так-так. Очень интересно. Продолжай.
Ирина Константиновна скрестила на груди руки и внимательно посмотрела на дочь.
— И чем же ты будешь заниматься, если не секрет.
— Да уж как-нибудь прокормлюсь. Полы буду мыть первое время, или почтальоном устроюсь. Вы с папой тоже рано из дома ушли.
— Ушли. Но не таким образом! – сорвалась на крик Ирина Константиновна, парировав таким образом выпад Рыжика. Она сняла фартук и, смяв, бросила его на стул.
— Значит так, Даша. Или ты остаёшься, или собирай свои вещи и вон из дома, - выдвинула материнский ультиматум дочери женщина, резко дунув на сползшую на глаза прядь волос.
Конечно же, Ирина Константиновна хотела всего лишь припугнуть дочку, и вовсе не желала расставаться с ней. Но кто бы мог подумать в тот момент, что Даша Мельникова окажется настолько крепким орешком. Ирина Константиновна немного ошиблась в Даше, считая её слабой и беспомощной. Она даже не подозревала о том, что случится в следующую секунду.
— Хорошо, тогда я сегодня же уйду, но если ты меня выгоняешь, тогда…Тогда ты мне не мать.
— Что ты сказала?
— Что слышала? – крикнула в лицо матери Рыжик.
Звонкая пощёчина разорвала тишину на кухне. Девочка вскрикнула и, держась за покрасневшую щёку, с воем выбежала в прихожую, пулей проскочив мимо отца. В это время Виктор Михайлович, по привычке что-то насвистывая себе по нос, в майке и шортах, чистил на гладильной доске щёткой свежевыглаженные брюки. Ничего не понимая, отец семейства вошёл на кухню, держа в руках брюки, от которых ещё шёл тёплый белый пар.
— Девочки, вы чего, а? Даша, ты куда? Ну, что случилось-то, в самом деле? Ира, что произошло?
— Что, Ира? Донянчились с доченькой – от родителей уже отрекается, вот что!
— К-как это?!
— Так!!!
Виктор Михайлович понял, что мать и дочь поссорились, но чутьё подсказывало ему, что это была не просто ссора.
— Ну, м-мать же вашу!
Виктор Михайлович в сердцах бросил брюки на пол и, в чём был, рванул за дочерью. Через минуту, запыхавшись, он вошёл на кухню чернее ночи. Ирина Константиновна стояла у окна и плакала.
— Ира, ты, конечно, у нас психолог, но вот это, как хочешь, с твоей стороны самое настоящее свинство. Дашка так ждала этого дня, а ты…
Ирина Константиновна оборвала мужа на полуслове:
— Что, «а ты»? Ну, что, «а ты»? Ей вдруг в голову взбрело на ночь глядя на дискотеку идти. А если с ней там что-нибудь случится?
— А если сейчас с ней что-нибудь случится? – взорвался Виктор Михайлович. - Я, понимаешь ты, я, её отец, разрешил ей пойти с Любой на дискотеку, и я лично обещал их встретить. Ты у меня спросила, прежде чем на неё орать?
Ирина Константиновна хотела возразить мужу, но, увидев его испарину на лбу, воздержалась.
— В общем, так, Ира. Иди за Дашкой и без неё домой даже не думай возвращаться…
* * *
Ну, вот и настала пора познакомиться с Ириной Константиновной поближе. Она, как и её супруг, также была давним гостем собственной семьи, оставаясь хронической заложницей многих обстоятельств, в том числе ненавистной ей уже кафедры психологии, где она числилась старшим научным сотрудником, читая лекции студентам. До обеда она пропадала в своём центре со странным названием «Волиум», куда с первыми лучами солнца и летом и зимой ниточками, как муравьи, тянулись её пациенты. До вечера тусклым голосом читала в педагогическом институте заученные наизусть лекции, от которых одну половину студенческой аудитории мутило, другая в это время погружалась в летаргический сон, навевая дрему и на саму Ирину Константиновну, появлявшуюся дома только после семи, навьюченная сумками с продуктами и самыми свежими городскими новостями, услышанными по дороге домой в городском транспорте.
Мечта стать психологом появилась у девочки Иры Пирожниковой ещё в восьмом классе. После школы она поступила в Педагогический Университет на факультет психологии. Окончив учебу с красным дипломом, Ирина поступила в аспирантуру, и дальше её жизненный путь был предопределён.
Описать Ирину Константиновну несколькими словами было бы преступлением. Это была умная и красивая женщина, причём, ум и красота гармонично уживались в ней, придавая ей ещё большую привлекательность. Но излишняя эмоциональность и вспыльчивость часто портили общее впечатление об этом, в общем, добром и хорошем человеке.
Среднего роста, с пшеничными волосами и серо-зелёными глазами, Ирина Константиновна, безусловно, была прекрасным украшением своего несколько неказистого мужа, в это надо признаться честно. И потом, вполне возможно, что Ирина Константиновна была красива только на фоне обычного мужчины, коим был Виктор Михайлович. Окажись на месте доктора Мельникова неотразимый Ален Делон или неубиваемый Бельмондо, кто знает, кто знает, была бы Ирина Константиновна столь прекрасна в свои сорок два года.
Утрами, стоя у зеркала и втирая крем в морщинки, она твердила заученную наизусть фразу из старого советского фильма:
— Я самая обаятельная и привлекательная... Я самая обаятельная и привлекательная...
Затем, снимая бигуди и расчёсывая «массажкой» свои пшеничные, завитые с вечера кудри, она хитро прищуривала кошачьи глаза, гламурно прикусывала краешек нижней губы и убеждала себя в том, что она ничем не хуже Марлен Дитрих или Греты Гарбо.
Впрочем, в этот момент это было итак очевидно. Главное, не замечать морщинок, этих коварных предательниц, горьких признаков неумолимого бабьего лета, когда ты и «ягодка опять», и «мадам», которой всё чаще хотят уступить место в транспорте… Не замечать и в упор их не видеть! Особенно вот этих двух - возле глаз.
— И кто это сказал, что лучики возле глаз только выдают и подчеркивают человеческую доброту, - частенько думала Ирина Константиновна, нервно постукивая подушечками пальцев по лицу и осторожно разглаживая тонкие веки.
— Можно, конечно, и доброту подчеркнуть, когда подчеркивать больше нечего...
Потом «баба-ягодка» спешила налить чай дочке и мужу, если он не был на дежурстве, быстро будила Дашку, включая верхний свет, и выслушивала уже заученные наизусть упрёки дочери, тут же резким рывком натягивающей одеяло на голову:
— Ну, мама! Я же просила тебя не включать верхний свет! – слышалось глухое ворчание, похожее на утробное ворчание дикого кота-манула, загнанного в клетку.
— Ну, не кабенься, Даша. Вставай! Тебе в школу пора.
— В школу, в школу, - слышалось из-под одеяла ворчание Рыжика. – Поспать не дадут.
Мать хлопала дочь по плечу и шла в гостиную, чтобы включить телевизор погромче.
— Я итак дала тебе поспать подольше, - продолжала свой диалог с дремлющей дочерью, сползающей с кровати, Ирина Константиновна, открывая окно. – Ложиться надо вовремя, а не трещать до ночи по телефону со своей Любой. Давай скорее, я там тебе уже чай подогрела с бутербродами.
— Опять бутерброды, - гундела полусонная Рыжик, шлёпая в ванную.
— Вот придёшь из школы, я борщ тебе сварю, кстати, можешь и сама сварить. Между прочим, утром надо быть немного голодным, - раздавалось из кухни.
— Между про-очим, - передразнивая мать, продолжала возражать Рыжик, выдавливая пасту на зубную щетку. - Народная мудрость советует человеку завтрак съесть самому.
— Если на это есть время, - отвечала на замечания Рыжика мать…
Не сказать о кулинарных способностях Ирины Константиновны, было бы вообще ничего не сказать об этой прекрасной женщине, ещё способной затуманить не один взор мужчин, исключением из числа которых был лишь муж Ирины Константиновны, давно переставший замечать привлекательные стороны супруги.
Как же она готовила запечённую в фольге щуку! Боже! Поверьте, это было событие поистине районного значения! Оно происходило раз в двенадцать месяцев под Новый Год. В это время в гости к Мельниковым приходила почти вся их родня, включая маму Ирины Константиновны и одновременно бабушку Рыжика - Софью Александровну и её мужа, тестя Виктора Михайловича – Константина Егоровича. Между нами, дед был страшным занудой, совершенно чокнутым на рыбалке и охоте. Своими рыбацкими байками он вводил в состояние каталепсии любого собеседника. Но его терпели по одной простой причине – Егорыч работал на овощебазе, которая с некоторых пор объединила всю родню.
Кроме того, под Новый Год приходила подруга и одновременно одноклассница Рыжика Люба, и брат Виктора Михайловича Алексей Михайлович, которого в шутку называли «царьком» в память династии Рюриковичей.
Когда все собирались, Ирина Константиновна с торжественным видом надевала красивый фартук, повязывала платок, обычно белый, чтобы волосы случайно не упали в кулинарное произведение, и принималась творить.
Как же всё-таки эта удивительная женщина готовила щуку! Казалось, самой щуке процесс её приготовления доставлял гораздо большее наслаждение, чем Ирине Константиновне, нежно ворковавшей над противнем, вокруг которого всякий раз смыкалось плотное кольцо семейного круга, с кошкой Анфисой в центре.
Щука буквально подставляла Ирине Константиновне то один бок, то другой, лоснясь и нежась под электрическим светом и любезно разрешая нафаршировать себя мясом с чесночком и специями. Её смазывали маслом, обертывали фольгой, и затем щука около получаса млела в раскаленной духовке, раскрыв зубастую пасть, в которой, истекая соком, торчало духмяное яблоко. Даже сквозь плотную металлическую крышку духовки щука источала тончайший аромат.
Все, кто пробовал это неземное блюдо, буквально плакали от восхищения, смешанного с жалостью уничтожить кулинарное творение, но непременно доедали щуку до конца, уничтожая всё до последней косточки. И это было наивысшей благодарностью для Ирины Константиновны, которая, вытирая руки о фартук, всё скромничала и приговаривала:
— Вот, селёдочки ещё под шубкой попробуйте. Кушайте, гости дорогие, не стесняйтесь. Лёша, помидорчиков вот попробуй, свои, с собственной дачи. Мама, а ты чего, как в гостях? Ну-ка голубчиков положи.
Кроме того, у Ирины Константиновны неплохо получалось вязать и шить, что значительно облегчало жизнь её близким. Правда, занималась она этим не так часто, как того хотелось Виктору Михайловичу. Ещё она недурно музицировала на фортепиано и всякий раз извинялась за то, что сбивалась во время исполнения партии.
В общем, Ирина Константиновна была одним из тех осколков русской интеллигенции, что чудом застряли в пасти перемоловшей их истории…
Было бы неправильным делать из матери главной героини нашей книги икону. Конечно, были у Ирины Константиновны, как и у каждого человека, свои недостатки, на которые можно было бы закрыть глаза, если бы не самый главный из них, причина которого крылась в страхе за дочь, которую Ирина Константиновна любила больше жизни, с самого детства воспитывая Рыжика в духе абсолютного послушания и невозражения родителям.
— Даша, так нельзя!.. Даша, нужно вот так!.. Даша, это не бери!.. Это не ешь!.. Это не слушай!.. Так не говори! – регулярно выслушивала родительские наставления девочка, которую Ирина Константиновна хотела воспитать в лучших традициях русского интеллигента, пытаясь дореализовать в дочери то, в чём не удалось реализоваться самой.
Беда Даши Мельниковой, тянувшейся за каждой веточкой и камешком и с радостью плюхавшейся в первую лужу, были в том, что она не только росла, но и задумана-то была по книжке, а если ещё конкретнее, то по учебнику психологии. Мать девочки хотела, чтобы её дочь выросла самой-самой, но жизнь вносит в планы людей свои, порой, не самые приятные и желанные коррективы.
Даша росла по своим законам. Она слушалась, делала уроки, вроде бы, ничего предосудительного не делала, но было заметно, что в этом ребёнке движутся в своем ритме и с определённо заданной явно не Ириной Константиновной силой невидимые шестерёнки, гоняющие по своим орбитам стрелки времени. Даже постороннему было видно, что внутренние часовые пояса материи дочки явно не совпадали, что, в общем, прекрасно знала Ирина Константиновна, родившая дочку «для себя». Словно в отместку за такой план, Даша росла, как говорится корнями вверх, делая всё немножко по-своему и чуть-чуть не так. Не со зла, нет. Астрологи назвали бы виновными звёзды, а философы – судьбу. Мы же никого не будем винить – так получилось…
К сожалению, Ирина Константиновна не успела вовремя заметить, что процесс познания мира ребёнком начинается с его личного копошения в лужах и кучках мусора, с разбитых коленок и испачканных чернилами рук и щёк. Но ни в коем случае не с личных родительских указаний и упрёков, больше похожих на приказы командира и лишающих маленького человека возможности узнать ещё что-нибудь…
* * *
Был уже вечер, когда в доме Мельниковых случился скандал, испортивший не только День Рождения Рыжика, но и настроение всем, кто, так или иначе, оказался втянут в эту семейную драму, включая чутких до чужих разборок соседей.
Солнце уже вылизывало край горизонта, окрашивая облака в красно-оранжевый цвет, когда Ирина Константиновна кинулась за убегающей дочерью. Оно смотрело вниз и, вероятно, жалело маленькую фигурку в красной кофте, выскочившую из дома номер 15, бежавшую по двору и что-то кричавшую вслед другой маленькой фигурке, быстро скрывшейся за углом в потоке прохожих.
— Дашка, постой! Подожди, глупая! Ну, прости меня! – кричала на весь двор вслед убегающей дочери выбежавшая из подъезда женщина.
— Даша!!!
Но девочка уже исчезла за углом дома, обрызгав первой грязью припаркованный к подъезду белый «Москвич», чем озадачила сидевших на скамейке возле подъезда соседских бабушек, с интересом наблюдавших за происходящим.
Женщина пробежала несколько метров и остановилась посреди двора.
— Что-то у Мельниковых случилось, – участливо сказала одна из старушек своей пожилой подруге, глядя на молодую соседку.
— Девка у их шибко от рук отбилась, вот что случилось. Кажный день так и кучкуются в подъезде. И чё они там только делают, непонятно. Намаются они с ей, видит Бог. Прям, не девка, а коза брыкастая. Ее бы поперёк лавки, да все бы хвори разом прошли.
— Да, Пашенька, нам в свое время некогда было друг за дружкой бегать. Помнишь, как мы в войну работали? Мне пятнадцать было, а я уже на военном заводе вкалывала.
— Да что ты, Артёмовна! Я всё забыть её проклятую никак не могу, войну эту!
Бабушка вздохнула и покачала головой, опираясь на тросточку. В это время женщина резко развернулась и быстро пошла обратно к подъезду.
— Что-то случилось, Ирочка? – спросила у нее тётя Паша, квартира которой находилась под квартирой Мельниковых.
— Случилось! - холодно ответила женщина, быстро взбегая по ступенькам. У самой двери она резко обернулась и посмотрела туда, где минуту назад мелькнул ярко-жёлтый свитер дочки. На время Ирина Константиновна ушла в собственные мысли, а её взгляд замер, уткнувшись в какую-то далёкую точку на горизонте.
В этот вечер Ирина Константиновна, ударив дочь, впервые в жизни переступила какую-то важную грань. Конечно, в её родительской практике случались моменты, когда Дашке прилетало по первое число. Но в этот раз произошло что-то другое, расколовшее отношение матери и дочери напополам и разделившее время на «до» этого вечера и «после» него.
Дело было вовсе не в дискотеке. Материнская гордость всё ещё не позволяла Ирине Константиновне признаться в том, что она была не права, и что просто сорвалась неизвестно почему. Может быть, потому, что уже нервы стали сдавать, а может, потому, что дочь наотрез отказалась повиноваться родительскому «нет».
И всё-таки нутром Ирина Константиновна прекрасно понимала, что можно и нужно было найти какой-то более действенный, но в то же время мягкий способ подействовать на человека, которому уже исполнилось шестнадцать лет. Но загвоздка была в том, что все книжные премудрости психологов напрочь вылетали из головы Ирины Константиновны во время семейных баталий, и от этого кандидат психологических наук злилась ещё больше.
Когда-то, ещё до рождения Даши, её мама совсем по-другому представляла себе отношения со своим будущим ребёнком. Тогда она ещё не думала о проблемах подросткового возраста. Помилуйте, какие могли быть проблемы у научного сотрудника, занимавшегося вопросами возрастной психологии! Тогда всё казалось простым и понятным. Под руками были новейшие книги и учебники по психологии, написанные лучшими мировыми светилами науки. И вот теперь, вдруг, всё разом развалилось, как старый глиняный кувшин. Неужели не было ничего между ней и дочерью, если всё так легко сломалось?
Старший научный сотрудник Мельникова даже и предположить не могла, что однажды в её жизни настанет такой момент, когда её собственная дочь хлопнет перед её носом дверью.
— Что-то с Дашей случилось? – снова спросила бабушка ушедшую в свои мысли Ирину Константиновну.
— Что? – вдруг оторвалась от своих размышлений женщина.
— С Дашей, говорю, что-то произошло?
— Вы уж простите, тётя Паша, но это наше семейное дело! – не сдержав раздражения, бросила Ирина Константиновна, нервно кусая губы.
— И всё-таки? – вмешалась в разговор сидевшая рядом с тётей Пашей сухонькая старушка из соседнего подъезда, которую Ирина Константиновна почему-то недолюбливала. Бабушка уже много лет жила одна, о чём Ирина Константиновна прекрасно знала. Редко-редко к ней кто-то приезжал, а, в основном, она так и ковыляла тихонечко по двору одна, годами, опираясь на свою самодельную тросточку из старой лыжной палки, и оставалась нужной только для птиц, которых она то и дело кормила у своего подъезда.
— Знаете что, оставьте меня в покое! Лучше занимайтесь своими голубями, раз уж у вас собственных детей нет, только не лезьте ко мне! – огрызнулась молодая соседка, нервно поправив сбившиеся на глаза каштановые волосы.
Ирине Константиновне давно бы уйти домой, – завтра у её студентов намечался семинар, и нужно ещё было подготовить вопросы, – но она почему-то всё стояла, держась за ручку двери, словно вросла в землю. В конце концов, Даше было уже шестнадцать и, по идее, с ней ничего плохого случиться не могло. Одна мысль успокаивала Ирину Константиновну: «Иди домой. Ничего, побегает и вернётся», - но другая мысль говорила противоположное: «Надо найти дочь».
Подспудно женщина ожидала услышать совет со стороны и найти какое-то оправдание своему поступку. Она так была расстроена, что даже не заметила, как куснула бабушку.
Старушка встала со скамейки и как-то растерянно посмотрела на тетю Пашу, которая тут же испуганно прикрыла беззубый рот ладонью.
— Пашенька, я к тебе завтра зайду, - тихо сказала бабушка. Она посмотрела на Ирину Константиновну и, ничего не сказав, тихо побрела к своему подъезду, опираясь на тросточку.
— Ну, с Богом, Артемовна, - ответила тётя Паша, взглядом провожая свою седую подругу.
«Ну, вот! – подумала Ирина Константиновна, - старуху обидела. Из-за какой-то маленькой, неблагодарной девчонки!»
В это время с лавочки встала и тётя Паша. Взяв свою старенькую хозяйственную сумку, бабушка тихонько пошла домой. Поднявшись на несколько ступенек, она, тяжело дыша, остановилась у входа в подъезд: астма больше всего давала о себе знать в период цветения черемухи и яблонь.
Бабушка достала из сумки «дыхалку» и, сделав глубокий вдох, несколько раз нажала на клапан баллончика, потом хмуро взглянула на Ирину Константиновну и довольно громко сказала:
— Думала я, Ира, что ты намного лучше, да видимо ошиблась в тебе. Глупая ты, оказывается, и недобрая.
Женщина, полоснула по бабушке холодным взглядом:
— Может, не нужно на весь двор меня отчитывать?
— Надо будет, и на весь город отчитаю! И не косись на меня, девка. Я что думаю, то и говорю. Не тебе мне рот затыкать!
Ирина Константиновна едва сдержалась, чтобы не нагрубить старухе, а та, вдруг, будто догадавшись о её намерении, прозорливо брякнула:
— Чё косишься? Небось, пришибить меня готова?
— Знаете, тётя Паша, - чувствуя какую-то неловкость, совсем по-детски засуетилась.
Ирина Константиновна, поняв, что бабушка раскусила её, - вы как скажете, хоть стой, хоть падай. Ну, кто же вам зла-то желает? Просто я хотела сказать, что не нужно так афишировать наш с вами разговор.
Бабушка убрала «дыхалку» в карман своего потертого драпового пальтишка. Она покачала седой головой, передразнивая молодую соседку: «Ни ле-е-сь-ти ко мне!»
Тётя Паша поправила на голове ободок и продолжила стыдить женщину, которая, отвернувшись, сделала вид, будто бабушка разговаривает с кем-то, а не с ней:
— Всё бы фыркать на стариков. Ты вот нарявкала на Зою Артёмовну и даже не извинилась. А она тебя, между прочим, вдвое старше. Да ты хоть знаешь, что это за человек? К ней за советом до сих пор её ученики приходят. Я Зою Артемовну знаю уже много лет, и более порядочного человека ещё не встречала. Я жись видала со всеми её потрохами и могу отличить хорошего человека от никудышного. Таких педагогов сегодня днём с огнём не сыщешь. Вместо того, чтобы гавкать на неё, могла бы у неё совета попросить.
— Тёть Паш, - тут же ожила Ирина Константиновна, - повернувшись к бабушке, - я, конечно, вам верю и уважаю вас, но я ведь тоже кое-что понимаю в воспитании. Как-никак научный сотрудник и психолог.
— Козявка ты зелёная, а не научный сотрудник! То-то у тебя, как у того сапожника, ноги босы.
Молодая соседка залилась красным цветом от негодования, но смолчала, а тётя Паша добавила:
— Или ишшо спорить со мной будешь?
— Ну, не сдержалась я, тётя Паша! С Дашей мы поругались, понимаете?
— Я-то как раз понимаю, а вот ты о чём думаешь, я не знаю. Ну, как эта птаха сейчас сдуру под поезд бросится, или вены себе вспорет? У тебя, насколько я понимаю, на сберкнижке запасных детей нет. Не сдержалась она! Гляди-ка ты! Тебя на работе-то, небось, и не слышно? Когда тебе нужно, рот, небось, сургучом замазываешь?
Ирина Константиновна молча выслушивала упреки тёти Паши. Её глухое раздражение, наконец-то, понемногу стало ослабевать, давая место холодному рассудку. Бабушка, безусловно, была права. Но как же трудно было признаться самой себе в этом!
Старушка, тяжело вздохнув, замолчала и, шаркая тапками, тяжело зашла в подъезд.
Ирина Константиновна, по-прежнему кусая губу, спустилась со ступенек и опустилась на лавочку возле подъезда. Потом вытянула вылезшую из рукава кофты алую шерстяную нитку и, несколько раз намотав её на палец, со злостью разорвала на мелкие части. Она злилась на Дашку, на себя, на мужа Виктора, с которым они последнее время только и делали, что цапались, да и то, все по пустякам. Дело ли им было до Даши, которая была уже самостоятельным человеком. Дом - работа, работа – дом. Всё это перепуталось в жизни этой ещё красивой женщины, сбилось в какой-то колтун из сплошной неразберихи и суеты.
Ирина Константиновна думала, пытаясь отгрызть отломившийся во время погони за дочерью ноготь: «Что я делаю! Ну, что я делаю! Нельзя же быть такой дурой в сорок два года! Осталось ещё из-за этой поганки портить с соседями отношения». - Потом, вдруг, зашептала: «Господи, прости! Это я сдуру ляпнула. Я же её люблю!»
…Ирина Константиновна сидела на скамейке, закрыв лицо руками, и плакала. В это время к ней подбежала маленькая девочка Лиля, которую все во дворе за её крохотный росточек звали Мошкой. Мошка страшно обожала Рыжика и тут, увидев её маму, она незаметно подкралась к ней, хитро улыбаясь, и звонко крикнула ей в самое ухо:
— Здластвуйте, тётя Ила!
Ирина Константиновна от неожиданности вздрогнула.
— Фу ты! Лиля!.. Что ж ты так пугаешь-то меня? Я чуть не умерла со страху!
— А где Даса?
Ирина Константиновна не знала, что сказать маленькой девочке, для которой её Даша была примером для подражания.
— Даша…
Нужно было что-то срочно придумать, ведь Мошка не должна знать о ссоре.
— Даша… А Даша к подружке ушла, - соврала Ирина Константиновна. – Завтра, завтра вы с ней поиграете, - сказала, не веря самой себе, женщина. Ирина Константиновна сказала это так, словно убеждала себя в собственных словах. Её сердце сжалось, когда она на миг представила, что на Дашу напали бандиты.
— Тётя Ила, а вы сто, плакали, да?
— Ну, что ты! Что ты, Лилечка. Нет, конечно. – Ирина Константиновна поправила волосы и вытерла глаза. - Я лук дома чистила, вот и расплакалась. Вышла вот воздухом подышать, - попыталась засмеяться Ирина Константиновна, но почему-то ещё больше заревела, не успевая смахивать слезинки.
— Тётя Ила, а хотите я вам лук сама почиссю. Я узэ взлослая и мне узэ вот сколько!
Лиля гордо показала «тёте Иле!» четыре крохотных пальчика, больше похожих на перья из хвоста воробья. Ирина Константиновна улыбнулась, пригладила мягкие, белые волосики девочки и легонько ткнула её пальцем в круглый носик:
— Пип!
Мошка звонко засмеялась и подпрыгнула от радости.
— Ну, беги, Лилечка. Беги, играй. Видишь, я уже не плачу. Приходи к нам завтра. Завтра Даша дома будет.
Мошка взвизгнула, её упругие косички колыхнулись, и она скачками понеслась к песочнице к своим юным друзьям, напевая: «Ля-ля-ля, ля-ля-ля!»
Вдруг, словно опомнившись от какого-то забыться, женщина вскочила с лавочки, и кинулась догонять тётю Пашу. Бабушка уже открывала дверь своей квартиры, как вдруг услышала за спиной голос запыхавшейся соседки: «Тёть Паш, погодите!»
Бабушка обернулась. Перед ней стояла уже не холодная соседка с надменным взором, а какая-то растерянная молодая женщина.
— Ну, чего тебе ещё? - сухо спросила бабушка соседку.
— Тёть Паш, вы меня простите, ладно? Я просто… В общем, вы меня должны понять, вы же тоже женщина, мать, - сбиваясь залепетала соседка, не смея посмотреть бабушке в глаза. – Что мне делать, тётя Паша? Я не знаю, что со мной будет, если с Дашей что-то случится.
— Я тебе вот что скажу, Ира, ты голову-то не теряй. Мало ли что в жизни бывает.
Увидев, что Ирина Константиновна плачет, тётя Паша по-матерински обняла её и, гладя по голове, стала приговаривать:
— Э-э-эх! Дуры вы, дуры, девки. Одна дура большая, а другая маленька. Ну-ну, Ирочка, всё... Хватит, моя хорошая. Тут слезами горю не поможешь. С Дашей всё нормально будет, вот увидишь. Побегает и вернется, я эту породу вертлявую знаю, сама такой была в детстве.
— Вы? – удивленно спросила бабушку Ирина Константиновна, - вытирая слёзы.
— Я, Ирочка, я. А ты что же, думаешь, я всё время старой бабкой с тросточкой была. Я и по заборам лазила, и пацанов била. Всяко бывало.
Ирина Константиновна, чувствуя некоторую неловкость от того, что дала волю чувствам, мягко отстранилась от бабушки и глубоко вздохнула, приводя нервы в нормальное состояние:
— Всё нормально, тётя Паша.
— Ну, вот и умничка. Ты с Дашей просто помягше будь. Возраст у ей такой. Поломаешь, не заметишь как, а у ей потом вся жись колесом пойдет. Не надо так. Ты сейчас лучше к мужу иди да вместе покумекайте, куда девка на ночь глядя могла стрекануть. А насчёт Зои Артемовны я тебе, Ира, вот что скажу. У неё муж сапером был. Война только-только закончилась, все домой ехали, радовались, а его в это время под Волгоградом снарядом убило. На поле, где какой-то карьер хотели разрабатывать, трактористы нашли склад боеприпасов. Эти боеприпасы, как потом оказалось, ещё немцы при отступлении оставили. Вызвали минёров, а среди них был муж Зои Артёмовны - капитан Вершинин. Какая у него фамилия была, такой и сам был – высоченного росту, сильный; я его в альбоме у Зоюшки видела... В общем, начали они тот склад разминировать. И что-то у них там, в общем, случилось, я уж точно и не вспомню - давно мне Зоюшка эту историю рассказывала.
В общем, так он и не успел отбежать, всего осколками посекло. Хоронили в закрытом гробу. Так и осталась одна, детей-то они не успели народить - война ведь была. Всё думали, после Победы ребятишками займутся…
После похорон Зоя Артёмовна сразу переехала сюда, в Подсолнухи, на комсомольскую стройку. Потом так и осталась здесь навсегда. Тяжко ходить по земле, в которой твой любимый лежит. С тех пор живёт одна, всю жизнь чужих ребятишек воспитывает. Да вот ещё голуби у неё остались. Одиноко ей, Ирочка. Очень одиноко. Не дай Бог никому такой старости. Ты как-нибудь выбери время да аккуратненько порасспроси её о жизни-то. Может, что-нибудь да поймёшь.
Тётя Паша снова закашлялась и достала баллончик. Отдышавшись, бабушка еле слышно сказала:
— Всё, Ирочка. Не могу больше. Устала я. Пойду.
Дверь захлопнулась, и Ирина Константиновна осталась одна на площадке. Она вытерла слёзы и медленно поднялась на свой этаж. Перед дверью своей квартиры женщина остановилась, оглянулась и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, перекрестилась. Потом сделала глубокий вдох и нажала на кнопку звонка.
