Рязанские богатыри


Как рязанец мир на лопатки положил

Сто лет назад в Рязани огромной популярностью пользовались выступления борцов. Горожане валом валили на поединки. Еще бы, ведь много лет подряд чемпионский титул удерживал их земляк – богатырь из-под Шацка Иван Чуфистов.


Рязанский борец Иван Чуфистов стал единственным в мире, кто смог положить на лопатки великого Ивана Поддубного.

В БЕРЛИНЕ ВСПОМНИЛ ПРО РЯЗАНЬ

В 1913 году в Берлине проходил международный чемпионат по борьбе. На ковер выходили известнейшие по тем временам спортсмены: гигант-австриец Лурих, бритоголовый негр Англио, бородатый финн Туомисто… И все они, к полнейшему изумлению публики, проиграли поединки никому не известному русскому борцу.
После того как русский уложил на лопатки абсолютно всех участников чемпионата, зал взревел. По традиции того времени борцы вызывали сразиться желающих из зала. Русский богатырь поманил публику рукой, но никто не двинулся с места. Из-за кулис (борцы в то время состязались в цирке) выскочил администратор и пожал изумленному спортсмену руку. «О-ля-ля, ошень карош, сильный как шорт!» – на ломаном русском сказал он богатырю. «Да у нас в Рязани много таких», – последовал ответ.

Богатыря звали Иван Чуфистов. Родился он под Шацком, в Казачьей Слободе, в 1885 году.


Богатырская сила была отличительной чертой семьи Чуфистовых.

«ПОКОЛОТИЛ» БЕНЮ КРИКА

Иван Чуфистов рос в крестьянской семье. Отец его был мужчина отнюдь не слабый – в воскресный день на спор с односельчанами гнул подковы. Иван пошел в отца, но оказался еще сильнее. Уже в десять лет он самостоятельно, без помощи взрослых, пахал. В шестнадцать Иван решил жить самостоятельно и ушел от родителей на вольные заработки. Побывал в Тамбове, где работал извозчиком, в Воронеже, где был подмастерьем у столяра… Из города в город он переходил пешком. В 1903 году, в возрасте 18 лет, дошел до Одессы.

Там Иван стал работать конюхом на конке – трамвае, который тянула по рельсам упряжка из четырех или шести лошадей. Однажды на крутом подъеме не выдержала упряжь: лопнули одновременно два толстых кожаных ремня, за которые тянули транспортное средство. Трамвай покатился назад. Увидев это, молодой конюх подскочил сзади и сумел не только остановить, но и вкатить на гору переполненный вагон.

Говорят, это видел местный криминальный авторитет Беня Король, с которого Исаак Бабель позже спишет своего Беню Крика. Пораженный силой Ивана, он стал звать его к себе в «малину». Но рязанец отказался. Тогда уголовники решили проучить Ивана, устроив ему засаду в темном переулке. Чуфистов уложил на лопатки восемь человек. Возможно, именно после этого он и решил, что его призвание – спорт.

ПОБЕДИЛ ВЕЛИКОГО ПОДДУБНОГО

Чуфистов перебрался в Москву, где в 1900-х годах открывались первые спортивные школы.

Рязанец начал упорно тренироваться изо дня в день. Каждое утро начиналось с зарядки, потом бег, сорок минут плавания, а после обеда – тяжелая атлетика и борьба. Тренером Чуфистова стал знаменитый Людвиг Чаплинский – в газетах его называли не иначе как «гордость русской атлетики».

В 1908 году Иван Чуфистов выступил в Петербурге, где за восемь минут победил 116-килограммового негра Бамбуллу. Следующие шесть лет, вплоть до 1914 года, он не потерпел ни одного поражения (одержав при этом 50 побед подряд), пока не встретился с другим легендарным спортсменом – Иваном Поддубным. А в 1915 году Иван Чуфистов в Санкт-Петербурге стал чемпионом мира.

Следующая встреча с Поддубным состоялась в 1924 году, и закончилась она победой Чуфистова. После этого Поддубный плакал, а когда рязанец стал успокаивать его, ответил: «Эх, Ванька, не тебе я проиграл, а старости своей».

В РЯЗАНЬ ВЕРНУЛСЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ

В этом же 1924 году Иван Чуфистов из Петрограда вернулся на родину в Казачью Слободу. Здесь его единодушно выбрали председателем сельсовета. Но вскоре он вернулся к спортивной карьере: поклонники и журналисты заваливали его письмами, мечтали увидеть на арене.

Чуфистов так и выступал как борец и тяжелоатлет вплоть до начала Великой Отечественной войны. В 1941 году он вновь приехал в Казачью Слободу и опять стал председателем, теперь колхоза «Красная Звезда». «Черноземный силач», как его называли газеты, умер 16 марта 1968 года в возрасте 83 лет и был похоронен на родине, под Шацком.

НАША СПРАВКА САМЫЕ СИЛЬНЫЕ РЯЗАНЦЫ

Добрыня НИКИТИЧ – рязанский богатырь, погиб в битве с полчищами татаро-монголов на реке Калке 31 мая 1223 года.

Евпатий КОЛОВРАТ (ок. 1200 – 1237) – легендарный богатырь, рязанский боярин, родился близ деревни Фролово Шиловского района. Погиб в битве с ханом Батыем в 1237 году.

Анатолий РОЩИН (родился в 1932 г. в Гавердово Рязанского района) – олимпийский чемпион (1972) и двукратный серебряный призер (1964, 1968) Олимпиад в греко-римской борьбе.

Комментарии (2)

Всего: 2 комментария
  
#1 | Сергей И. »» | 04.10.2011 12:16
  
-1
Василий Иванович Алексеев

Гражданство: СССР → Россия

Специализация: тяжёлая атлетика

Дата рождения: 7 января 1942(1942-01-07) (69 лет)

Место рождения: посёлок Покрово-Шишкино,
Рязанская область,


Награды и медали /Тяжёлая атлетика
Олимпийские игры
Золото Мюнхен 1972 супертяжёлый вес
Золото Монреаль 1976 супертяжёлый вес
Чемпионаты мира
Золото Коламбус 1970 супертяжёлый вес
Золото Лима 1971 супертяжёлый вес
Золото Гавана 1973 супертяжёлый вес
Золото Манила 1974 супертяжёлый вес
Золото Москва 1975 супертяжёлый вес
Золото Штутгарт 1977 супертяжёлый вес
Чемпионаты Европы
Золото Сомбатхей 1970 супертяжёлый вес
Золото София 1971 супертяжёлый вес
Золото Констанца 1972 супертяжёлый вес
Золото Мадрид 1973 супертяжёлый вес
Золото Верона 1974 супертяжёлый вес
Золото Гавиров 1978 супертяжёлый вес
Государственные награды

Почётные спортивные звания


Васили́й Ива́нович Алексе́ев (род. 7 января 1942, Покрово-Шишкино, Рязанская область) — советский спортсмен (тяжёлая атлетика), двукратный олимпийский чемпион и восьмикратный чемпион мира, заслуженный мастер спорта СССР (1970), заслуженный тренер СССР (1991).


[править] БиографияВасили́й Ива́нович Алексе́ев родился 7 января 1942 года в поселке Покрово-Шишкино Рязанской области.

В 1953 году Алексеевы переехали в поселок Рочегда Виноградского района Архангельской области.

В 1961 году Васили́й Ива́нович Алексе́ев поступил в Архангельский лесотехнический институт, где встретился со своим первым тренером Милейко. Затем жил в Тюменской области и в городе Коряжма.



С 1966 года и по настоящее время проживает в городе Шахты, Ростовская область.

ДостиженияЧемпион Олимпийских игр (1972, 1976), мира (1970—1971, 1973—1975, 1977—1978), Европы (1970—1975, 1977—1978), СССР (1970—1976) во 2-м тяжёлом весе.

Установил 80 мировых рекордов, 81 рекорд СССР.

Василий Алексеев является обладателем действующего мирового рекорда по сумме трёх упражнений — 645 кг (в настоящее время официальные соревнования по тяжелоатлетическому троеборью не проводятся, поэтому рекорд Алексеева не может быть побит).
  
#2 | Сергей И. »» | 04.10.2011 12:28
  
1
Дмитрий ГОРДОН
Мужской разговор



Это было похоже на чудо, которому советское материалистическое сознание в праве на существование отказывало, однако профессиональные секреты Алексеев раскрывать не спешил. Знатоки и специалисты по сей день спорят, чему своими феноменальными результатами супертяж обязан: уникальным физическим данным, особым методикам или же... допингу, эра которого наступила в 1969-м, но лично я считаю, что этим «допингом» для Василия Ивановича стал веселый нрав и отменное чувство юмора, которому мог бы позавидовать его фольклорный тезка Чапаев. Даже в перерывах между подходами на соревнованиях прославленный спортсмен позволял себе хохмить и балагурить, в частности, с удовольствием мог послушать, как штангист Евгений Пеньковский в лицах изображает «встречу Алексеева со Сталиным», умело пародируя их голоса.


«Однообразие душит, лишает полета», — сетовал чемпион. Сохраняя невозмутимость, Василий Иванович рассказывал журналистам байки о своих особых тренировочных приемах: упор, дескать, делает на поднятии штанги в реке (даже снимочек неверующим предъявил) и в день полстакана соли съедает, а еще, поглаживая безразмерную талию, формулировал личное кредо так: «Чем больше котел, тем больше пару».


Не изменял он себе, даже пересекая границу, чем весьма отличался от прочих «гомо советикус, облико морале» с их настороженными взглядами и ощущением себя в стане врага. Алексеев, к примеру, запросто мог подсунуть строгому американскому таможеннику свой саквояж, из которого выскакивал с противным писком резиновый чертик, а как-то, давая интервью для солидного израильского журнала, попросил — для разрядки напряженности! — передать привет тете. «И кто ваша тетя?» — заинтересовались журналисты. «Неужели не знаете? — картинно изумился Василий Иванович. — Голда Меир», после чего журнал вышел с сенсационным заголовком «Советский чемпион — племянник премьер-министра Израиля», а сам виновник переполоха, пряча довольную улыбку, срифмовал: «Самый сильный из евреев — я, Василий Алексеев».



Как ни странно, нежелание становиться в общую шеренгу и стричься под одну гребенку сходило ему с рук: характер, мол, неуживчивый, конфликтный, но самородок, и, даже когда он, разобиженный на рязанские власти (те пообещали построить «под него» спорткомплекс, а потом благополучно «забыли», да и за пропитанием ему приходилось ездить в московские магазины), сжег на Вечном огне ленту почетного гражданина Рязани, ему ничего не было. Зато прославленному тяжелоатлету все сразу припомнили в 38 лет, когда на Московской Олимпиаде он «поймал баранку», то есть не осилил начальный вес.


Алексеев и сегодня регулярно потрясает общественность эпатажными заявлениями типа: «Штанга лучше «виагры». Не верите? Спросите у Олимпиады Ивановны! (Его жены. — Д. Г.)» или «Лучше построить один Дворец спорта, чем тысячу квартир», а когда у него допытываются, почему передумал защищать уже написанную кандидатскую диссертацию, где раскрывал все карты, отшучивается. Впрочем, однажды под настроение легендарный супертяж разоткровенничался: «Что скрывать — спортсмену, как и артисту, необходимо признание, а хороший артист публикой владеет сполна. Спортсмен сперва заставляет ее удивляться, затем волноваться и любить его в конце концов за мастерство, силу и отвагу. Хочется удивлять мир чем-то непонятным, и тогда тебя точно признают: ради этого стоило работать в поте лица, тем более что в наше время удивлять стало труднее».


Похоже, этот, как его называли на Западе, «русский медведь» опередил свое время не только в спортивных результатах, но и в понимании природы большого спорта, который сродни шоу-бизнесу и также в грамотном пиаре нуждается. Может, поэтому Алексеева, хотя он уже 30 лет как покинул помост, да и живет в заштатном городке Шахты Ростовской области, вдали от телевизионных камер, любители спорта не забывают.


«А Я ТАК ДОЛГО ШЕЛ ДО ПЬЕДЕСТАЛА, ЧТО ВМЯТИНЫ В ПОМОСТЕ ПРОТОПТАЛ...»

— Сперва, Василий Иванович, должен признаться, что самое яркое воспоминание моего детства связано именно с вами: так получилось, что несколько лет подряд мы с родителями ездили отдыхать в Феодосию, где как раз готовилась к соревнованиям сборная Советского Союза по тяжелой атлетике во главе с даже не богатырем, а супербогатырем Василием Алексеевым, и, наблюдая за вами, я твердо решил, когда вырасту, стать чемпионом мира по штанге — поднимать эту махину над головой так же легко и непринужденно, как вы. Ну а теперь с удовольствием напомню нашим читателям титулы своего выдающегося собеседника. Итак, Василий Алексеев: сильнейший человек планеты, названный величайшим спортсменом ХХ века, двукратный олимпийский чемпион, восьмикратный чемпион мира и Европы, семикратный чемпион СССР... Сами-то, кстати, помните, сколько мировых рекордов установили?


— В свое время мне регулярно об этом напоминали — 80.

— Страшное дело, а это правда, что какой-то из ваших рекордов до сих пор — спустя десятилетия! — остается непревзойденным?

— В сумме троеборья, я думаю, рекорд рекордов уже сложно будет побить — не те условия, и нет спортсменов, которые родились во время войны и пережили все эти, свалившиеся на наши головы, напасти.

— Это разве имело такое значение?

— А как же! — трудности выковывают характер. Сейчас тяжелоатлеты в залы приходят, а я зимой тренировался в подвалах, летом — на улице, и все это закаляло, придавало целеустремленности. Посмотришь, нынче ребята как на подбор: талантливые, здоровые, кормят их до отвала, но рекордов-то нет... Казалось бы, ну что им мешает, а они... просто не тренируются. Лодырь на лодыре — меня это поражает и обижает.

— Когда-то Владимир Высоцкий посвятил вам «Песню штангиста» с такими словами:


Такую неподъемную громаду
врагу не пожелаю своему.
Я подхожу к тяжелому снаряду
с тяжелым чувством —
вдруг не подниму.
Мы оба с ним как будто из металла,
но только он действительно металл.
А я так долго шел до пьедестала,
что вмятины в помосте протоптал...

— Единственно, с чем я не согласен, так это с припевом.

— Не отмечен грацией мустанга,
скован я, в движениях не скор.
Штанга, перегруженная штанга -
вечный мой соперник и партнер...

— Вот этими словами и недоволен. Как это «скован», как это «в движениях не скор»? — да я в волейбол играл по мастерам и в теннис настольный по 40 партий подряд: все до сих пор это помнят.

— Владимир Семенович, как я понимаю, когда эту песню писал, текст ее с вами не согласовал, но вы знали, что это вам он ее посвятил?

— Уже потом узнал, позже. Высоцкий, кстати, здесь, в Шахтах, был, — три дня на Дону прожил на даче. Я в это время, по-моему, в Америке выступал — как раз с чемпионата мира летел, и его, к сожалению, не застал.
«Такую неподъемную громаду
врагу не пожелаю своему.
Я подхожу к тяжелому снаряду
с тяжелым чувством — вдруг не подниму»

— Впоследствии вы с ним встречались?

— Увы. В 80-м на сборах при подготовке к Олимпиаде я через ЦК комсомола попросил найти его и пригласить. Другие артисты Театра на Таганке не раз приезжали: Золотухин, Фарада, Филатов — по памяти сейчас называю, а он нет: говорили, что где-то на гастролях, занят, не может. Ну а потом известие такое пришло — скончался. Нас, конечно, это сильно травмировало.

— Я, когда зашел к вам в гостиную, сразу же обратил внимание на астрономическое количество спортивных медалей и кубков. Правда, правительственные награды на этом иконостасе отсутствуют, а ведь вы были одним из немногих в Советском Союзе спортсменов, отмеченных высшим орденом — Ленина...

— Правительственных орденов у меня пять и какое-то количество медалей, но я их не надеваю.

— Прикидывали хотя бы, сколько килограммов все ваши награды весят?

— Вы знаете, их, как правило, не взвешивают, хотя все разом поднять тяжело.

— Даже вам?

— Не мне, а жене — всем этим хозяйством заведует Олимпиада Ивановна.


«В ЛЕСПРОМХОЗЕ Я РЕГУЛЯРНО РАСКУРОЧИВАЛ ВАГОНЕТКИ, ЧЕМ НАНЕС ГОСУДАРСТВУ НЕМАЛЫЙ УРОН»

— Вы, если верить вашим биографам, были четвертым ребенком в семье...

— Нет, не четвертым: два старших брата, 27-го и 33-го года рождения, от голода умерли (мы тоже ведь от голодомора пострадали, как и Украина). Выжили два брата, сестра да я — по счету шестой.
«Если честно и откровенно, напиться времени не хватало». С Виталием Коротичем после празднования 15-летия «Бульвара Гордона»

Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

— Где тогда ваша семья жила?

— В Рязанской области.

— Там тоже голод свирепствовал?

— А он был везде, и, кстати, еще один брат, седьмой, умер после войны.

— Воспитывали вас в строгости или баловали?

— Ни жесткости, ни ласки родительской как таковых я не видел — нормальная была семья. Со двора в дом нас не загоняли и о школьных успехах не расспрашивали, потому что в послевоенное время так жили все — ничем особенным мы не выделялись.

— Бедность была страшная?

— Нет — я ведь при спиртзаводе родился. Отец там был кочегаром, так его даже отозвали с фронта, потому что без патронов еще можно идти в атаку, а без спирта никак. Работал он всю войну по две-три смены и на заводе пропадал сутками.

— Это правда, что, когда подросли, вы помогали отцу заготавливать и сплавлять бревна?

— Да, все каникулы: и зимние, и летние — проводил вместе с ним.

— Богатырем вы уже в детстве были? Когда свою силу почувствовали?
Дмитрий Гордон — Василию Алексееву: «На чем ваши 80 рекордов были поставлены, непонятно...». — «На нервах»

Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

— Как только на ноги встал — раньше еще, чем Илья Муромец.

— Ребята — ровесники и постарше — к этому как относились?

— Я, сколько себя помню, лидером был и всегда верховодил, правда, ростом не выделялся. Вытянулся катастрофически быстро: в седьмом классе в шеренге на физкультуре стоял в середине, а когда в восьмой перешел — первым стал: можете в такое поверить? Был крепкий, грудастый, а после летних каникул пришел в школу стройный.

— Какой вес вы могли, допустим, в пятом, шестом классах поднять, выжать?

— Как-то сосед раздобыл ось вагонетки — килограммов 30 в ней было — и жал ее где-то раз 10-12, а я 14 толкал (жать еще не мог, силы не было). Поэтому у меня с детства толчок уверенный, но со временем сила увеличилась, и соответственно я ходил и высматривал, где же ось потяжелее найти. Потом в леспромхозе на Севере (в 53-м году семья в Архангельскую переехала область) регулярно вагонетки раскурочивал, чем нанес государству немалый урон. Только уже в институте настоящую штангу увидел...

— Простите, а до института ее вообще не видели?

— Нет, конечно.

— Сколько же вам лет уже было?

— 19, наверное, — сейчас в этом возрасте никто бы и в зал не пустил.
«Правительственных орденов у меня пять и какое-то количество медалей, но я их не надеваю — все разом поднять тяжело»

— До 19 лет не видеть штанги и стать самым великим тяжелоатлетом за всю историю — фантастика! Вы, по большому счету, можете себя самородком назвать?

— Не могу — это нескромно. Да, согласен, такие вещи теперь удивляют, а тогда... Ну, пришел в институт и одновременно в секцию: за 28-миллиметровый гриф взялся, и мне показалось, что он острый, — как нож, врезается. Оси-то во-о-от были какие (показывает, соединив большие и указательные пальцы рук) — 90 миллиметров в диаметре. Я после первой же тренировки ушел — не понравилась штанга, а потом уговорили за курс выступить, за факультет, за весь лесотехнический институт, и к весне уже был чемпионом и курса, и института, и области.

— Смотрю, как вы жестикулируете, и думаю: «Вот эти самые руки такие жуткие веса поднимали»... Нужно ли штангисту особенно быть рукастым?

— Да, безусловно, но у меня проблема была — короткие пальцы. Если бы они были на пару сантиметров длиннее...

— ...то?..

— Я вам скажу: рекордов намного больше бы было — за 100. В рывке я широким хватом не брал — не хватало длины кисти. Мизинцы не доставали, а тут, на правой руке, одного вообще нет...

— Как это нет?

— Ну, травмированный он, не сгибается, так что четыре мировых рекорда в рывке я этими двумя пальцами установил (показывает средний и указательный).

— Иными словами, знаменитое русское выражение: «Да я их одним пальцем!» — в вашем случае нуждается в корректировке: двумя...

— Многим штангистам, у которых длинные пальцы, я просто завидовал — вот, к примеру, Давид Ригерт: обматывал ими гриф, еще и большой палец зажимал безымянным (помимо указательного и среднего) — и проблем нет! Это, как с лямками страховочными, а мне всю методику тренировок приходилось перестраивать — отрабатывать захват, захват и еще раз захват.


«Я НА СЕБЕ, КАК ПАВЛОВ НА СОБАКАХ, ДЕСЯТКИ, ЕСЛИ НЕ БОЛЬШЕ, МЕТОДИК ИСПРОБОВАЛ»

— До занятий штангой вы работали сменным мастером на Котласском целлюлозно-бумажном комбинате в цехе биологической очистки...

— ...сточных вод — был там начальником смены.

— Даже так? То есть вполне могли сказать себе, что жизнь, в общем-то, удалась. Стабильная работа, неплохая зарплата, уважение как к пролетарской косточке — какой уж там спорт?

— Тем не менее я упорно поднимал штангу. Меня уговаривали спорт бросить, говорили: «Ты талантливый, а у нас технолог как раз уходит...», прочили на его место. Он потом, кстати, губернатором Архангельской области стал.

— Завидная перспектива перед вами, гляжу, открывалась...

— Ну да (смеется) — может, и я по его стопам продвинулся бы со временем на эту должность.

— Вы, как мало, наверное, кто, сделали себя сами, но сначала тренировались под руководством Рудольфа Плюкфельдера — чемпиона токийской Олимпиады...

— Ни-ког-да!

— Вот как?

— Да, только так. Я переехал сюда, в Шахты, — Москва направила! — потому что в 71-м здешняя команда (она при шахте «Южной-1» состояла) выступала на Спартакиаде народов СССР. Ей предстояло бороться с тяжелоатлетами Ворошиловградского тепловозостроительного завода, а двух спортсменов, как назло, не хватало — возникла дырка...

— ...и нашли вас...

— Направили, потому что из Коряжмы, где я работал, нужно было уезжать. Там даже зала не было — тренировались в подвале на обыкновенном полу, пробитом насквозь. Я даже штангу не мог поднять, потому что потолок в подвале не позволял, а ведь к тому времени уже норматив мастера выполнил. Кому-то, словом, понравился, кто-то заметил... Вообще-то, у меня два варианта было — Уфа и Шахты...

— ...но Уфа далеко...

— От Коряжмы одинаково — разве что от Парижа дальше.

— Под руководством Плюкфельдера вы, значит, не тренировались?

— Все дело в том, что мне занятия в институтской секции помогли. Там мастеров, рекордсменов не было — только перворазрядники, но какие же виртуозы! По технике исполнения движений нигде им равных не видел, и когда приехал сюда, тут были по сранению с ними просто дуболомы.

Мне, короче, было с чем сравнить, и по глупости я полез Плюкфельдеру что-то советовать... Он меня раз осадил, а потом вижу: то, что он предлагает, — это вообще нонсенс. Опять влез с советом, а результат-то у меня был не ахти, только мастером спорта приехал...

— Врезать ему не пробовали?

— Ну, нет, такие вещи у нас еще не практиковались. Вот и все, мы с ним сразу нашли «общий язык»... Каждый стоял на своем, но я ему был не нужен, потому что он привык видеть спортсменов мускулистых, накачанных, а сравнение было не в мою пользу: у Жаботинского 170 килограммов, а у меня — 102-105.

— Такая разница?

— Конечно — а что же? Рост — 188, вес — 105.

— Вы однажды сказали: «Лучше меня тяжелую атлетику не знает никто»...

— Добавлю: не знает до сих пор.

— Что вы имели в виду?

— Понимаете, я на себе, как Павлов на собаках, десятки, если не больше, методик испробовал. Конечно, многое понял и многому научился, плюс везде и всюду смотрел, сравнивал, анализировал и у спортсменов, которые чем-то от других отличаются, перенимал то, что мне нравились, и проверял опять-таки на себе.


«ОДНАЖДЫ МНЕ ВООБЩЕ ДОКТОР СОВЕТОВАЛ, КОТОРЫЙ В ЦИРКЕ СО ЗВЕРЯМИ РАБОТАЛ. ИЛИ СО ЗВЕРЬМИ — КАК ПРАВИЛЬНО?»

— Если верить многочисленным книгам, исследованиям и монографиям, пытавшимся разгадать феномен Алексеева, у вас, во-первых, никогда не было тренера, во-вторых, вы никогда не слушали ничьих советов и рекомендаций, и, наконец, в-третьих, методом проб и ошибок выработали собственную систему занятий — снизили тренировочный вес штанги, увеличив количество подходов к снаряду. Все точно?

— Не подходов — подъемов штанги за раз.

— При этом вы часто говорили спортсменам и тренерам: «Долбо...птицы, все вы не так делаете» — им в радость было от вас это слышать?

— В этом, думаю, был не прав, а насчет того, что никого не слушал... Не слушал тех, кто ничего в штанге не понимал. Однажды мне вообще доктор советовал, который в цирке со зверями работал. Или со зверьми — как правильно?

— Допустимы оба варианта, разве что второй чуть устарел, а что он советовал?

— На соревнованиях, где я дважды неудачно сходил на помост — не поднял, он под горячую руку подсказывал, как штангу мне рвать.

— Совета его послушались?

— Я вспомнил слово из трех букв...

— ...мир, май?

— Да (смеется), и соответственно доктора...

— Подозреваю, что не всех ваши успехи радовали, но хоть борьба-то велась честно или конкуренты могли при случае подножку поставить?

— Я вам один эпизод расскажу, а выводы сделайте сами. В 1970 году в Минске проходил Кубок Дружбы. Обычно первыми малыши приезжают, потом средние веса, ну и последними мы, тяжеловесы, и вот 16 марта (дату запомнил точно, потому что 18-го на помост вышел) сидим в вагоне-ресторане, а сзади четыре обыкновенных мужичка умостились. Вдруг один из них говорит: «Вон самый сильный человек планеты Алексеев» (а я перед этим четыре рекорда установил и обошел Жаботинского в сумме). Второй ему вторит: «Да ладно — какой-то козел сидит» — и ко мне: «Слышь ты, козел?!». Я не ответил: как ел, нагнувшись, солянку, так дальше и ем, как тут летит мне в затылок фужер — и о мою голову вдребезги! Я между тем по-прежнему ноль внимания: продолжаю доедать солянку!

Нас четверо было: два тяжеловеса (и я в том числе) по 130, и два по 110 килограммов: можете представить, на кого эти замухрышки полезли — на четверых слонов. С моим-то характером головы им поотрывать не стоило ничего, но Бог меня спас.

Я почувствовал: дело серьезное, вспомнил двухкратного чемпиона Европы и четырехкратного Союза боксера Виктора Агеева и 1968 год, когда его осудили (он был исключен из сборной СССР и лишен звания мастера спорта за пьяную драку возле ночного московского кафе. — Д. Г.)...

Напротив меня Валера сидел Якубовский. «Ты что, — спрашивает, — не слышал: тебя оскорбили? Да я сейчас пасти порву им, шеи сломаю». — «Я, — говорю, — это давно бы сделал, но виноваты мы будем: сиди». Мужички между тем повыступали еще, но видя, что мы не проронили ни слова, заткнулись.

— Думаете, это была провокация?

— Теперь, спустя столько лет, уверен в этом на 100 процентов. Я же ехал установить мировой рекорд в троеборье, открыть «Клуб 600», о котором многие у нас в стране только мечтали, — кому-то это, естественно, не понравилось.

— Конкурентам, наверное...

— А их в ту пору у меня не было. Непонятно, кто хотел вывести меня из игры, — до сих пор этот вопрос мучает. Есть, конечно, предположения...

— Так поделитесь...

— Нет, не буду, но после того, как 18 марта выступил-таки и установил тот самый ожидаемый, сумасшедший рекорд, про меня все равно написали пакость: мол, не ощущал дыхания соперников, поэтому из девяти положенных подходов использовал всего пять.

— Не жалеете, что не взяли наглых попутчиков за шкирки, не спросили, кто же их подослал...

— Для этого надо было им морды бить, но тогда бы до Минска мы не доехали. Если они такие ушлые, прикинулись бы избитыми, а свидетели были наверняка подготовлены... Кто бы поверил, что мужики общим весом в 250 кило на полтонны полезли?


«НУ КАКАЯ МОЖЕТ БЫТЬ К ШТАНГЕ ЛАСКА? ЖЕЛЕЗО — ОНО И ЕСТЬ ЖЕЛЕЗО...»

— Вы сказали (цитирую): «Штангу я поднимал не как все — огромная армия советских тренеров придерживалась одной школы, а я пошел другим путем, и поэтому меня считали белой вороной, дураком, идиотом»...

— Ну, идиотом и дураком, думаю, не считали, просто, когда я по 40 тонн поднимал, они по четыре — в 10 раз меньше.

— По 40 тонн за тренировку?

— За две. Они тренировались один раз в день, а я дважды: 25 тонн перекидывал утром, и 15 — еще вечером и при этом от них слышал: «Грузчиков мы и до тебя встречали». — «Ребятки, — им говорил, — а как вы насчет того, чтобы рыбку поймать без труда?». Результаты у них росли, но не так сильно, и тот же Жаботинский, если поднимал тонну-две, это хорошо.

— Ленился или не понимал, как надо?

— Ему было все от природы дано — вот и не перетруждался, а если они поднимали семь тонн (как в 1968 году, когда готовились к Олимпиаде в Мехико), то потом шли вниз, в бар при гостинице в подмосковной Дубне, где позволяли себе пропустить коньяку под банку прихваченной на этот случай тресковой печени. Мне тоже предлагали что-то такое, потому что у меня денег в то время не было, но я отвечал, что этой печени в детстве наелся, в Архангельской области. Там ею все полки были забиты — кроме печени и кильки, никаких консервов, так что для меня это не дефицит.

— Слушайте, 40 тонн каждый день поднимать...

— Через день.

— Такие тяжести тягать вам нравилось или вы знали, что есть слово «надо»?

— Нет, для меня «поиграть мышцами» в удовольствие было, в радость. Этому, конечно, всякие жизненные перипетии мешали, но спортсменам и болельщикам я всегда повторял: самое главное (сегодня об этом принципе уже начали забывать!) — тренироваться с удовольствием и по самочувствию.

— Если не пошло, лучше повременить?

— Если чувствуешь себя плохо, иди тренируйся, а если чувствуешь хорошо, нагрузку давай в два-три раза больше. Если идет упражнение, то наешься его так, чтобы был сытым, — тогда будет отдача, а то там недобрал, сям, этого нельзя, того много...

— В бытность спортсменом на перекладине вы подтягивались?

— Думаю, я единственный тяжеловес, который подтягивался 12 раз (Жаботинский, кстати, ни разу). Тогда, я замечу, вес у меня был 126 кило.

— Штангисты же это упражнение не любят...

— Ну, мелкие на перекладине чудеса творят, а тяжеловесы... Бицепс-то, в принципе, у всех один и тот же по силе. Вот у нас был Геннадий Четин (штангист в легчайшем весе. - Д. Г.), так тот снизу вверх хоть 100 раз выходил.

— «У меня было много секретов, — признались однажды вы, — но я их скрывал»...

— Их еще и сейчас навалом.

— Не делились ни с кем?

— А что, есть желающие? Тренировался я при закрытых дверях: на сборах в Подольске у меня был отдельный спортзальчик. Одна из причин — занимался с открытыми окнами. Если откроешь дверь — сквозняк, потому что в зале напротив тоже окно нараспашку и там продувало прилично, а вторая причина... Желания не было...

— Неужели ни разу не приходил к вам амбициозный парень, который мечтал стать таким же великим, и не просил: «Василий Иванович, ну поделись, что ты такого там делаешь...»?

— А я, когда в зале мимо остальных проходил, всегда подсказывал, потому что мне, как в кино, было видно, кому чего не хватает. Я просто не хотел навязывать свое понимание тем, кому это не надо. Зачем, если команда и так выступала нормально?

— Вас слушались все или некоторые отмахивались?

— Чего же отмахиваться, если видно, что человек в этом деле соображает?

— Некоторые штангисты говорят, что штангу любили, как женщину, — вы тоже?

— Ну, сходства, конечно, мало, но любить — любил, да и сейчас уважаю. Я никогда не разрешал переступать через штангу, ставить ногу на гриф — это к любимому снаряду неуважение. Для меня поставить ногу в ботинке на штангу, которую потом берешь на голую грудь, — все равно что залезть с ногами на стол: это невоспитанность просто, а так делают многие, можно сказать, все. Меня такие вещи коробят...

— Как ласково к штанге вы обращались?

— Ну какая тут может быть ласка: железо — оно и есть железо, просто снаряд.


«ЛОШАДИ ТОЖЕ ТЯЖЕЛО, НО ОНА ТЯНЕТ. МОЖЕТ, ЭТО ЕЙ И НЕ НРАВИТСЯ, А Я ШТАНГУ В УДОВОЛЬСТВИЕ ПОДНИМАЛ»

— Я где-то читал, что за одну тренировку вы меняли по 8-12 рубах, потому что из вас выходило по четыре килограмма пота — это не миф?

— Нет, я действительно несколько брал рубах — почти десяток! — и то и дело менял. Грудь-то мокрая, и если вовремя не переоденешься...

— Пот тек ручьями?

— Ну, если четыре килограмма долой — должно течь. Помню, в Рязани, где чаеразвесочная фабрика есть, я встретился с кандидатом наук по этим делам, и давай он читать мне лекции, как нужно заваривать чай да как его пить: мол, надо три чашки в день. «А я, — говорю, — четыре литра утром и столько же вечером — потом выходит. Считаете, три чашки мне хватит?». Он руками развел: «Да, тут моя наука бессильна».

Я первый придумал чай пить на тренировках. Из института приходил голодный и сразу за штангу, но желудок-то без еды бастовал, поэтому после двух упражнений выйду из зала, чаю попью и назад, и когда уже в сборной был, никто чай не пил, а я самовар приобрел и чаевничал. Ну, вроде кайф и все прочее, а в Рязани с чаеразвесочной фабрики чаи приносили высшего сорта, и я там в первые пару месяцев столько рекордов наворотил — творил чудеса. Потом, правда, раз — и остановился. Думаю: что не так? Тренировался, как обычно, по той же методике, и понял — секрет в чае, который заваривал.

— Был бы тогда капитализм, рязанская фабрика ангажировала бы вас лицом своей марки — вы бы зарабатывали больше, чем за рекорды...

— Боюсь, при нашем капитализме чай не помог бы (смеется).

— Сколько литров жидкости вы выпивали тогда в день?

— Сколько терял, столько, я так понимаю, и выпивал. Здесь в Шахтах методика была — с четырех вечера тренировались... Это, кстати, насчет Плюкфельдера: я месяца два в общей сложности с ними поработал, а в декабре 67-го года ушел из команды. Вечером штангу потягаешь, воды напьешься — спишь плохо, а я утречком оттренировался один — красота: к вечеру водный баланс восстанавливаю и сплю, как положено.

— Для чего же вы себя так истязали? Что хотели себе или кому-нибудь доказать?

— Истязал?

— Ну, я считаю, 40 тонн за день перекинуть...

— Мы же только сейчас говорили, что я с радостью их поднимал.

— Согласен, но это же каторжный труд...

— Кому что суждено — лошади тоже вон тяжело, но она тянет. Может, это ей и не нравится, а я штангу в удовольствие поднимал, и сейчас так тренируюсь. Это уже просто в потребность превратилось, в необходимость.

— Труд тем не менее изматывающий?

— В начале, пока мышцы не нарастут, пока не окрепнут связки да пока не втянется организм, и впрямь приходится туго, но два-три месяца нужно перетерпеть, и потом дело пойдет. Еще надо голову иметь на плечах: если пуп рвать или спину ломать — да, судьба твоя незавидна, но если, как мы говорили, практиковать многоразовые подъемы...

— ...дело другое...

— Именно. Тогда, поднимая снаряд, ты получаешь такой выброс адреналина...

— Бытует мнение, что у спортсменов от такой чрезмерной нагрузки страдает потенция — какие-то проблемы, с этим связанные, вы на себе ощущали?

— (Смеется). Как-то я в Салехарде на телевидении выступал, и в студию женщина позвонила: дочка, мол, выходит замуж за мастера спорта по тяжелой атлетике — не отразится ли увлечение будущего зятя на интимной жизни молодых? Я успокоил: «Маманя, не переживай! Все у них сложится нормально».

— Станет носить жену на руках...

— И на руках, и там (подмигивает) все будет о'кей.


«ЮРИЙ ВЛАСОВ? А КТО ЭТО? НЕ СЛЫХАЛ...»

— С малых лет я обращал внимание на густой дух, который стоял в залах, где тренировались штангисты: воздух там был такой... как бы это помягче... настоящая, словом, газовая атака...

— Нет, это по молодости вам так казалось. Зал-то в Феодосии громадный, игровой — метров 36 длиной плюс высокие потолки. На 20 человек это ничего...

— ...но запах, я помню, стоял конкретный...

— Ну, это, может, от того, что зал динамовский (смеется).

— То есть на базах других обществ пахнет благовониями...

— Там же еще завод какой-то гадский построили... Я, уже будучи главным тренером сборной СССР, команду туда привозил, и через неделю половина, как правило, болела ангиной. Что за монстра химического там влепили, в Крыму, вместе с атомной станцией?

— Вы сказали, что любили играть в волейбол, но, насколько я слышал, обычно выходили на площадку с небольшим поясочком свинцовым. Сколько было в нем килограммов?

— (С удивлением). Откуда ты это знаешь?

— Работа такая...

— 13 кило в нем было — я и тренировался-то с ним.

— И что, взлетали над сеткой?

— А то! По четыре часа в нетренировочный день, в субботу или в воскресенье, играл.

— Кто смастерил этот пояс?

— Сам справился. Я же конструктор-изобретатель — вон во дворе, видишь, станки, сделанные мною лично.

— Когда-то еще пацаном я брал интервью у прославленного советского тяжелоатлета Юрия Власова...

— ...да? А кто это? — не слыхал (смеется)...

— ...и он сказал, что главная проблема тяжелой атлетики — допинг, который многих раньше времени загоняет в могилы. Все без исключения мировые рекорды достигаются, по его словам, благодаря допингу, и спорт перестал быть соревнованием сильных, а превратился в борьбу химических препаратов. Раньше, при вас, эта проблема была, вы допинг использовали?

— Скажи мне, а что под этим словом подразумевается?

— Анаболики...

— Допустим, но они до 76-го года допингом не считались. В 76-м на Олимпиаде в Монреале — это интересная тема! — впервые применили антидопинговый, вернее, антианаболический контроль. Не хочется называть фамилии, но в своем весе упомяну Герда Бонка из ГДР...

— ...серьезный парень!..

— ...и Христо Плачкова из Болгарии.

— Тоже был не подарок...

— Оба они парни крутые. Перед тем как в Монреаль ехать, один выиграл у себя дома Европу, набрав в двоеборье 432 килограмма (я там не выступал, хотя и поехал, — потом сожалел, что так получилось), а второй побил мой рекорд — в сумме 442 кило поднял. На эту тему, если есть у тебя время, могу рассказать быль типа анекдота.

— С удовольствием вас послушаю...

— В декабре 75-го я переехал в Рязань, и какой-то корреспондент нашел мой телефон и позвонил: «Какая сумма нужна в двоеборье, чтобы победить в Монреале?». Я: «Ну, 420 килограммов хватит», а мой рекорд был 435, по-моему.

Короче, когда чемпионат Европы прошел, где Бонк 432 поднял, он опять позвонил с тем же вопросом. «Запиши, — я сказал, — 420» (журналист-то не знал, что анаболконтроль будет, а я уже был в курсе). Третий раз он меня достал во Владимире на охотничьей базе Гришина — был такой...

— ...первый секретарь Московского горкома КПСС...

— Верно. Я с собой штангу туда взял 285 кило и четыре доски — сколотил помост, вбил стойки для приседаний и три недели там отпахал. Дожди как раз зарядили: от одного до трех в сутки.

— Так вы нормально отдыхали!..

— Нормально тренировался, а рядом стоял человек с полотенцем — комаров отгонял. Как между дождями просвет, так я к штанге — в любое время суток, лишь бы с неба не капало, а в три-четыре ночи в парилку шел — такой вот был распорядок. В это время Плачков выступил на чемпионате Болгарии и установил рекорд — 442,5 килограмма.

— На семь кило побил ваш...

— Да. Не знаю уж, как, но рязанский журналист разыскал меня на этой базе во Владимире и уже с сарказмом снова тот же вопрос задал. Я повторил: «Запиши и обведи фломастером — 420 хватит», но даже я не думал, что так сильно действуют на них анаболики. Ну что? За 17 дней до Монреаля я порвал пах. В «Икарусе», на котором мы ехали то ли на Красную площадь, то ли еще куда-то клятву давать, сел в кресло, где спинка отваливалась, и пока доехали, она раз 15, наверное, отлетела. Казалось бы, возьми, Вася, пересядь на другое место — нет, при рывках успевал сгруппироваться, за счет пресса поднимался, и мышцы какие-то повредил. На следующий день тренировка, я начал пробивать скорость (с максимально возможной скоростью поднимать штангу), ну и заработал травму — 17 дней ничего перед Олимпиадой не делал.

— Зато на Красной площади поклялись!

— (Смеется). А то! Ну вот, послезавтра выступать в Монреале, а я 155 килограммов вырвал, и то рывок только раз удался, а пять подходов неудачные были (до этого вообще за гриф не держался — точнее, держался, но из классики ничего не делал). Только приехали, у нас раз — и пробы на контроль взяли. Плачков вообще выступать отказался: улетел и в деревне олимпийской даже не прописался.

— Но Бонк вышел?

— Да, он там 167 порвал, по-моему, а я аккуратненько наращивал — 175, 180, 185: не зная, что там с моим пахом. Готов был на 200. Толкнул 232, потом сразу на 255 полез. Бонк, который в Берлине установил рекорд (уж чем там его накормили?), 405 килограммов набрал.

— А вы?

— Ну, сложи 185 и 255. Есть ручка? По памяти — 440 (этот мировой рекорд несколько лет подряд показывали в Америке утром и вечером). Я, кстати, еще 265 хотел толкнуть, но когда обступают выскочившие на помост журналисты, уже не до штанги — ее укатили.

— Вот что значит поклясться на Красной площади...

— Да (с улыбкой), это многого стоит.


«ПЕЙТЕ РАШЕН ВОДКУ, — СКАЗАЛ Я ЖУРНАЛИСТАМ, — ЭТО ЛУЧШЕ, ЧЕМ АНАБОЛИКИ, ПОТОМУ ЧТО ЕЕ НЕЛЬЗЯ ОБНАРУЖИТЬ В КРОВИ»

— Лично вы, значит, анаболики не принимали?

— А как? Там же и до соревнований, когда только приехали, взяли сразу же пробы на допинг-контроль, и после...

— Допинг штангисту вообще нужен?

— Мое мнение остается неизменным: если брать пробу на допинг, то у всех. Или не брать — опять же у всех. Наших россиян, как правило, душат. Что легкоатлетов, что биатлонистов, и вообще меня слово «допинг» слегка коробит — я говорю «анаболики». В малых дозах это лекарство, в больших...

Когда я 255 килограммов в Монреале толкнул, журналисты затоптали помост: там уже не до штанги было и не до толчков — кому объяснять, что я хочу еще 265 толкнуть? Все, соревнования на этом уже закончились. Кто-то из пишущей братии задал вопрос: «Мистер Алексеев, почему все так плохо выступили, а вы установили фантастический мировой рекорд?». Ну, я им на чистом русском и объяснил: «Кто на чем живет, ребята, но главное — пейте рашен водку. Это лучше, чем анаболики, потому что ее нельзя обнаружить в крови». Я, кстати, пил ее специально...

— ...даже так?..

— ...потому что наша медицина, фармацевтическая промышленность ничего для здоровых людей никогда не выпускала. Это же не заграница, и восстановителей как таковых не было. В субботу или воскресенье, когда как попадало, — парилка и четыре «тонких», то есть литр. Идешь на следующий день на тренировку как огурчик — это проверенный народный славянский способ.

— Вы хоть раз были пьяны так, чтобы лыка совсем не вязать?

— Ну, лыко-то мы всегда вязали, но до веселого состояния доходило.

— Сколько для этого вам надо было взять на грудь? Литра два-три выпить могли?

— Думаю, это не предел.

— Четыре?

— Тоже не проблема, хотя, если честно и откровенно, напиться времени не хватало. Тогда же кафе да рестораны закрывались рано.

— Вы курили когда-нибудь?

— На спор — другие на спор бросают, а я закурил.

— Понравилось?

— Работал в бригаде плотников — у них у всех шестой был разряд, а у меня после школы четвертый, а знаешь, как дома на Севере строят? Там же фундамент бетоном не заливают, а берут столбы — стульчики так называемые — обливают смолой, заматывают в рубероид и закапывают: вот под них-то мы землю и рыли. Я до обеда два устанавливал и после обеда столько же, а они по одному. «Вы прогрессивку, — спрашиваю, — получать думаете?». Бригадир то, се: «А покурить?». — «Бросайте это занятие гиблое», — говорю. Он вздохнул: «Попробуй-ка брось». Меня это раззадорило: «Сколько месяцев надо дымить, чтобы втянуться?». — «Два». Я никотином около года травился...

— И бросили?

— Сразу, как в институт поступил. Честно скажу, было тяжеловато, во сне раза два-три снилось, что «Беломором» затягиваюсь, и весь в поту просыпался, а курили мы самосад.

— Какой, интересно, у вас рост? Сколько вы в лучшие годы весили?

— Хм, а лучшие годы — это какие?

— 1975-1976, думаю...

— В большой спорт я вошел, имея 188 сантиметров роста, а вес все время набирал. В 72-м на Олимпиаде в Мюнхене выступал, имея 157 килограммов, потом их сгонял. Самый большой вес, с которым выходил на помост, — 162 кило.

— Помню, тогда говорили: «А ты знаешь, сколько за один присест Алексеев съедает? Пять куриц». Вы что же — действительно ели за десятерых?

— Припоминаю один случай в тему. Я сгонял вес со 157 килограммов до 138-ми и думаю: «Дай-ка на этом весе попробую в Мценске (это Орловская область) поднять что-нибудь». Приехал, а там друзья да приятели подвели ко мне журналиста из «Орловского комсомольца». Ты знаешь: давать интервью я не люблю, но раз попросили — куда денешься?

Мне, чтобы вес согнать, нужно к еде относиться не особо приятельски, поэтому питание я придерживал, а у коллеги твоего первый же вопрос был такой: «Читатели «Орловского комсомольца» интересуются, сколько вы едите». — «Ручка и бумага есть у тебя?» — я спросил. Он кивнул: «Конечно». — «Тогда пиши. Утром 400 граммов икры, восемь кур, салаты, пятое-десятое, торты и 16 стаканов чаю». У корреспондента глаза округлились: «А почему 16?». — «Ты сколько пьешь?» — вскинул я брови. «Два». — «А вот моя норма — 16. Дальше: в обед восемь борщей, 40 котлет, а вечером все то же, что и утром, — 400 граммов икры, восемь кур и остальное...».

Журналист, однако, попался въедливый: «А почему 400 граммов?» — пристал. Я: «Ты видел банку полукилограммовую, резинкой обклеенную? Но я детей-то кормить должен — вот 100 граммов им отдаю». Когда он все это принес в редакцию, его высмеяли и погнали. Звонит мне: так, мол, и так, а я: «Столбиком, паразит, сосчитай, на сколько целковых это меню тянет, — кто же такие деньги мне даст?».

— Как же вы на самом-то деле питались?

— Нормально. Ну что в советское время можно было на те гроши съесть?

— Добавки хоть в столовых на сборах просили?

— Просить было нечего. Есть норма — 5 целковых 80 копеек на питание в день, плюс рубль тяжеловесам, а на эти деньги, учитывая, что нужно было еще поварих кормить и их семьи, особо не разгонишься. 5.80, уточню, это когда я в сборной был, а до этого два с полтиной плюс как тяжеловесу рубль. Кормежка на 3.50 — это синяя слипшаяся лапша и котлета, в которой, если бы мясо нашли, повара бы посадили. Соответственно, пустой борщ или суп, и мы еще как-то умудрялись держать вес.

— На чем ваши 80 рекордов были поставлены, непонятно...

— (Смеется). На нервах.

Киев — Шахты (Россия) — Киев
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
Просьба о помощи
© LogoSlovo.ru 2000 - 2018, создание портала - Vinchi Group & MySites