В далеком детстве

2
16 сентября 2011 в 10:35 4087 просмотров
Как же случилось, что меня при живых родителях взяли к себе тетушки, сестры отца? То, что в годы войны при живой матери (отец был на фронте) я оказалась, фактически, одна, – это возмутило всех окружающих.

И как-то в тот поселок, где работала родительница (часто по нескольку дней не появляясь на работе), добралась тетя Даша. Человек далеко не храброго десятка, она одолела километры неиз-вестного пути, да еще в местности, откуда недавно выбили немцев. Патрули, проверив документы, ее успокаивали, а кое-где и подсказывали, что искать и как пройти.

Нашла. Меня позвали к ней. Так совпало, что и М.Г. была в этот раз на месте. Мы с Дашей присели на бревнышках, она ждала, что я подробно стану рассказывать ей обо всем, а я только односложно отвечала на вопросы. Почему? Потому что она, конечно же, возмутится и станет выговаривать М.Г., потом сама вернется домой, а я останусь. И тогда мне будет еще хуже, ибо в укор поставят: «Ты еще жа-луешься!». И я не жаловалась. Не проявила я и особой радости при появлении тетушки. Она рассказывала, с каким трудом нашла меня, а я... молчала. Видимо, мне это было несвойственно, и

Даша решила, что у меня не все в порядке с головой. Обе мои тетушки поехали к о. Иннокентию и рассказали ему все, чтобы получить его совет и благословение на то, как поступать дальше. Он благословил сделать все возможное, чтобы взять меня, и как можно скорее. Обещал помолиться, чтобы мать отдала им меня сама, призывал и тетушек усилить молитву. Они сделали все, чтобы приехать забрать меня, и если бы отложили на потом, вряд ли успели бы...

А как оформить хотя бы и племянницу, но формально имеющую родителей? В годы войны был отдел по опеке над детьми, временно оказавшимися без родителей (кто-то был в эвакуации – дети или родители, кто-то потерялся, – мало ли в годы войны случалось непредвиденного?). В этот отдел поступили сведения, что я, хотя и считаюсь дочерью своих родителей, но, фактически, живу одна. Тогда вызвали старшую из тетушек – Евдокию Ильиничну – и спросили: может ли она временно, до окончания войны (в расчете, что отец вернется с фронта) взять племянницу. Если нет – оформят в детдом. Тетушки, получив благословение о. Иннокентия, согласились.

С трудом доставив в Лосинку, они стали меня лечить. Основным заболеванием был экссудативный плеврит, который предполагали одолеть, выкачав экссудат, для чего надо было распилить ребра. Евдокия Ильинична очень расстроилась, и врач, видя это, предложил попробовать лечить кварцем-соллюксом, в надежде, что экссудат станет рассасываться, и молодой, хотя и истощенный, организм сможет справиться. Справился. Год пришлось лечиться. Сначала даже ходить было трудно, не было сил ложку ко рту поднести. Слава Богу, за год я окрепла и уже в восемь лет пошла в школу. Летом позанималась, осенью сдала экзамены и стала учиться в третьем классе.

А как М.Г.? Никак. У нее своих забот хватало, не до меня было... пока. Так было всегда, но пока шла война, можно было об этом не думать. Правда, была попытка забрать меня от тетушек силой: она приехала с неким Николаем Максимилиановичем и подкараулила нас с Дашей в переулке. Н.М. прижал тетушку к забору и держал за плечи, а я убежала. Куда мне было бежать? Комната закрыта, тетушкиных знакомых я не знала так близко, чтобы бежать к кому-то из них.

Что задумали «похитители», как наметили действовать дальше, не знаю. В тот вечер меня уложили у знакомых, кажется, мы все там ночевали... Страх преследования прошел не сразу, говорят, что я часто бледнела при виде незнакомых женщин. Евдокия Ильинична заме-чала это и успокаивала: «Не бойся, это же Н.Н. Она совсем не похожа на твою мать». Честно говоря, я и не помнила, как выглядит моя мать, боялась повторения прежней встречи, но такого не было больше никогда.

Позже было еще много неприятностей и переживаний из-за родителей и у тетушек, и у меня. Взять хотя бы то, что Евдокии Ильиничне как опекунше назначили инспектора – до сих пор помню ее фамилию. Она должна была приезжать и следить за тем, как воспитывается ее подопечная, а затем где-то отчитываться... Возможно, она была вполне доброжелательна и делала это по долгу службы, но ее обязательное посещение всегда вызывало тревогу. У М.Г. всегда имелось очень существенное по тем временам доказательство того, что тетушкам нельзя доверить воспитание ребенка, так как они верующие. И хотя я ей была не нужна, она добивалась того, чтобы Евдокию Ильиничну лишили опекунства. Сколько пришлось пережить судов, сколько волнений из-за этого! Тетушкам, конечно, хотелось чтобы я выросла христианкой, хотелось и образование дать, о чем родители, увы, заботиться бы не стали, хотя сами образование получили, и даже высшее.

На исповеди

Уже давно миновало детство, когда священник мне на исповеди сказал: «Тебе-то что, ты вот дома на мягкой постели спишь, дома тепло,... а Он (имелся в виду Спаситель) должен был лежать на соломе, да в хлеву...».

И тут мне вспомнился тот период жизни, когда ложем мне служила вечно холодная солома, одеваться и раздеваться не приходилось, – в чем была, в том и спала, и чаще всего одна в пристройке, которая вряд ли теплее хлева... Но самое горькое в этом (а мне тогда было семь лет) то, что я не стерпела и сказала в ответ: «На соломе и я спала, холода и мне порядочно доставалось, но ведь Его (опять же – Спасителя) Мама любила!». Не стала добавлять, что меня – нет.

И священник, не сказав больше ни слова, поспешил меня от-пустить. Наверное, подумал, что теперь жизнь так запутана, что даже такого, казалось бы, безобидного сравнения нельзя необдуманно привести. Хотел, видимо, вдохновить примером Спасителя на терпение, а нечаянно задел самое больное место. Да, жизнь не только прекрасна и удивительна, но иногда очень горька и трудна. Слава Богу за то, что было, и за то, что все это уже было.

В ПЕРВЫЕ ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Яблоко

Еще до школы я знала, что яблоки до Спаса (то есть до праздника Преображения) нельзя есть. Надо дождаться, когда в храме освятят новый урожай, и тогда – пожалуйста, а раньше – нет. Раз так – и я не буду. Если мы вместе ходили на рынок, несколько раз меня спрашивали: «Будешь яблоко? Тогда купим тебе», – но я отказывалась.

В Лосинке было много частных домиков, окруженных садами. Иногда знакомые угощали нас своим урожаем: малиной, крыжовником, репкой, морковкой – кто чем богат. Бывало – и яблочком. Мы все ели, а яблоки складывали в плетеную корзинку, у которой почему-то не было ручки. На эту плетенку сажалась самоварная «баба» (грелка в виде тетки в широкой юбке на вате). Почему-то тогда яблоки очень манили своим запахом, – но до времени нельзя, поэтому у меня и мысли не было их съесть, даже желания такого не возникало.

Считалось, что маленьким (то есть до семи лет) можно не соб-людать поста, и тетушки купили мне на Преображение одно очень крупное и красивое яблоко, кажется, алма-атинский апорт. Это была награда за воздержание. На следующий год такой награды мне уже не полагалось – выросла.

А какой аромат стоял в храме от яблок! Каким удивительным был праздник Преображения! Яблочный дух только еще больше оттенял его неповторимость и особенную привлекательность.

Нарциссы

Болела я много, переживаний у меня и за меня было еще больше, и потому тетушки волновались за то, как у меня пойдут дела в школе. Но учиться я стала сразу хорошо, кончила первый класс даже отличницей. Это тетушек радовало. Я не сразу поняла, почему им было так важно, как я учусь. Позже стало ясно: они боялись за меня, их волновал вопрос – смогу ли я учиться? Мне это казалось странным: почему же нет? На самом деле причин для опасения хватало, но все они остались где-то в стороне.

И вот весной, когда только-только стали распускаться в палисадниках нарциссы, Евдокия Ильинична купила десяток белых ароматных цветов, и мы их поставили на стол. Даша робко заметила, что у нас еще столько дыр в кармане, что, казалось бы, и не до цветов. Но Евдокия Ильинична хотела этим выразить свою радость от того, что их хилая племянница, еще совсем недавно не имеющая сил поднести ложку ко рту, держится на ногах, ходит в школу и учится не только не хуже, но даже лучше других. Тетушки не говорили высоких слов, за них все сказали нарциссы. Можно было только добавить: слава Богу, жизнь жительствует!

Альбом

Когда я училась в первом классе, мне захотелось поменяться с девочкой, у которой были красочные немецкие открытки цветов (их продавали инвалиды на барахолке), на открытки с видами городов, которые меня совсем не интересовали. Девочка охотно согласилась: хотела брату сделать подарок, а он как раз собирал города.

Мы поменялись. Дома я об этом сказала только тогда, когда стала обладательницей желанных открыток, с которых на меня смотрели как живые цветы, но мою радость сразу же охладили вопросом:
– Где взяла?
– Поменялась.
– Почему без разрешения?

Я не знала, что на это ответить. За такое самоволие последовало наказание: отдать цветы девочке, а у нее взять свои города.

Мне было грустно. Не потому что цветы надо отдать, чтобы вернуть никого не радующие города, а потому что я не могу даже такой пустяк решить сама. Если бы я взялась за то, что затрагивает интересы всех, ни с кем не посчитавшись, то наказание было бы заслуженным. А тут? Кому, кроме меня, интересны открытки? Тетушки хотели избавить меня от своеволия, са-моуправства и прочих грехов. Мне же казалось, что важнее не подавлять чужую волю, не подчинять ее своей, а правильно направлять. Я никому об этом не сказала, все равно меня бы не стали слушать и считаться с моим мнением, только все больше и больше замыкалась в себе, огорчая тетушек, которые меня укоряли: «Какая же ты неоткровенная, замкнутая!». Да, так и было: у меня все более и более пропадало желание чем-либо с ними делиться.

Перо Синей птицы

Едва ли не в первом классе или чуть позже попала я в настоящий театр, «Художественный», на «Синюю птицу». Игра света меня за-интересовала больше, чем игра артистов. Все, как и положено, было сказочным, кроме... конца. В конце возник некий профессор, утешавший ребят, не нашедших Синюю птицу, но... нечаянно открывших залежи чуть ли не молибдена... Все это показалось мне тогда таким неестественным, сумбурным и ложным, что оттолкнуло от театра. Не скажу, что совсем не интересовалась, но увлечения театром не было.

А Синяя птица как символ счастья для меня растеряла свои перышки и благодаря такой нелепой концовке, и потому, что я уже тогда знала, что ощущение полноты радости бытия может уживаться с самой обычной житейской обстановкой. В детстве это переживалось временами даже острее, чем потом, в более зрелые годы.

Театральные постановки меня интересовали, как интересовало искусство вообще. Может быть, более других видов искусства театр привлекал меня своим непосредственным воздействием на человека, но вскоре я поняла, скорее сердцем, чем умом, что положительное воздействие доброго примера возможно только тогда, когда душа человека открыта ему. И, пожалуй, самое трудное – это суметь открыть свою душу тому, что ей полезно, не пропустить этого момента, не дать ей свернуться как стружке вокруг своей пустоты. Это образное и емкое сравнение я узнала позже.

Спросить никогда не помешает

Когда я пошла в первый класс, возник вопрос: надо ли проверять мои тетрадки, следить за тем, как выполнено домашнее задание. Тетушка обратилась за советом к Марии Дмитриевне, пожилому педагогу, которая работала в школе рабочей молодежи. Та ответила: «Нет». И объяснила: «Дважды два Вы проверите, а дальше? Что же, потом Вам учить с ней высшую математику, физику и другие предметы? И ей это не полезно. Пусть привыкает к самостоятельности и ответственности».

Так тетушки и поступили. Тетради не проверяли, но в портфель заглядывали часто, боясь дурных привычек, особенно, чтобы я не заразилась у кого-нибудь желанием что-то присвоить, украсть... Возьмешь нечаянно карандаш соседа по парте – сразу дома допрос: откуда,– у тебя такого не было. Объяснишь, а на следующий день проверят, отдала ли. Не скажу, чтобы мне нравилась такая дотошность, но я знала, что осторожность вызвана желанием приучить меня к порядку, оградить от соблазна взять чужое. Позже, когда уже стала взрослой, я спросила как-то свою старшую тетушку (руководство всеми делами в доме было на ней) о том, как она сумела правильно рассмотреть многие вопросы в трудном деле воспитания. Она на это простодушно ответила: да я просто спрашивала у знающих, опытных людей – и все. Желание знать то, что нужно, и не стесняться спрашивать всегда ее отличало.

Предупреждение

Между тетушками никогда не велось разговоров о том, что кто-то может вести себя недостойно, с оттенком нечистых стремлений и действий. И до школы эта область мне была совершенно незнакома. Но школа могла повлиять на меня нежелательным образом, собственно даже не сама школа, а разговоры в коридорах среди учащихся. Как предостеречь ребенка хотя бы от любопытства? Тетушкам помогло мое непреходящее желание читать. Они заметили, что я пользуюсь каждой свободной минутой, чтобы прочесть хотя бы страницу-другую. Поэтому они решили не заводить разговора об этом. Но как и что сказать, чтобы меня никто не обманул, не увлек, пользуясь полной моей неосведомленностью? Мне сказали, что бывают разные люди, поэтому не следует никуда ни с кем ходить, что бы кто ни обещал: конфет, денег или еще что-нибудь. Просто так ничего не дают, а если тебе что-то предложат, значит что-то и возьмут... Я решила, что взять с меня нечего, а вот избить могут. Зачем, правда, за это платить? Подумав, поняла: проворонишь, могут куда-нибудь завести, в темный переулок, и, например, избить.

Разговор этот не повторялся, и я о нем забыла. Напомнил о сказанном такой случай. Шли группой после уроков в вечернюю смену (было это, кажется, в третьем классе), и к нам подошел какой-то мужчина, что-то сказал – все девчонки врассыпную. Я удивилась: чего это они? До меня все доходит «как до жирафа», я ничего не поняла. Он подошел ко мне, говорит что-то непонятное... Спрашиваю: «Вы ищете какую-то улицу?». Он ответил прямо: «Пойдем со мной, я тебе дам сто рублей».

Тут-то я вспомнила предупреждение тетушек и твердо сказала: «Нет», повернулась и быстро пошла, прислушиваясь, не бежит ли он за мной. Не побежал. На улице темнело, прохожих было мало. До дома приличное расстояние, около трех километров, ходить приходилось столько потому, что ближняя школа была мужской: в те годы у нас сохранялось раздельное обучение. Шла быстро, успокоилась только тогда, когда стало ясно, что никто за мной не идет.

Тетушкам я ничего не сказала, чтобы их не волновать, а про себя подумала: конечно, просто так никто не выбросит сто рублей, тогда– а это, скорее всего, был год победы или незадолго перед ним – это были солидные деньги. Да и после доходы у нас всегда имелись весьма скромные, но умножение их ради каких-то благ (одеться получше, поесть повкуснее, купить что-то себе) никогда не ставилось нашей целью. Жили на заработанные деньги, а не на что-то неизвестно откуда свалившееся (чего, впрочем, никогда и не случалось, и что сразу же воспринялось бы нами как недолжное, греховное, что тут же надо отвергнуть). И, слава Богу, Господь хранил и помогал нам обходиться без всяких «подмазок» (например, при поступлении в институт, получении квартиры и т.п.), чему многие не верили, но так действительно было.

В цирке

Однажды, когда я училась в одном из младших классов, нам удалось достать билет в цирк. Тетя Даша еще была на работе, и я кое-как нацарапала записку, чтобы она знала, куда мы исчезли. В цирке мне совсем не понравилось: я устала от переживаний, но не волноваться, видя трюки цирковых артистов, не могла. Мне все время казалось, что малейшее, недостаточно продуманное или не совсем удачное движение может стоить им серьезных травм: или шею сломают, если не разобьются насмерть, или позвоночник повредят, или еще что-то случится... Тогдашние мои знания о страшных последствиях ушибов были невелики, но мне хватало и этого. Не могла я понять одного: как можно смеяться, хлопать таким проделкам, которые стоят человеку стольких трудов и грозят такими увечьями? Зачем это надо? Потом, когда меня спрашивали: понравилось ли мне, хотела бы я пойти в цирк еще раз, отвечала, что никогда больше туда не пойду. – Почему? – Страшно за артистов. Взрослые обычно пожимали плечами или говорили: «Стран-ная девочка». Ну, что делать... какая уж есть, но желание попасть в цирк никогда больше не возникало.

Хочу и молчу

Первое страстное желание иметь понравившийся предмет посетило меня очень рано, когда я и говорить еще не умела. С годами научилась контролировать себя, но само по себе желание иметь то, что очень хочется, не прошло. Хотелось иметь самокат. Видела, как ребятишки моего возраста носятся на самокатах. Их легко собирали кому дяди, кому дедушки из дощечки, двух колесиков и палки. Как ни просто сделать, а надо уметь. Мне такой сделать некому. И мое желание понемногу гаснет. О велосипеде даже мечтать не приходилось – где уж! Самокат казался более реальным, но и он был не для меня.

Затем гаснущее желание иметь то, что нравится, вспыхнуло с новой силой: захотелось завести гамак. А где его вешать? Своего дома, садика, площадки, где можно вкопать два столба для гамака, нет – и не будет никогда. «Опять, – думаю, – лезет мне в голову дурь всякая. Ну и что, что нет гамака? Умру я без него? Да и велика ли радость в нем лежать или сидеть? Недолго – проку мало, да и некогда мне всегда».
Решила не принимать очередные желания: не думать о них, не думать о себе (как бы мне хорошо было иметь то или это...), вообще стать выше желаний, которые могут испортить жизнь. Уж как это получилось (и получилось ли вообще) – не знаю, но таких страстных желаний иметь что-то определенное, вроде бы, больше не появлялось. А просто интерес и желания были и есть.

Игра

В школьные годы я придумала себе игру: собирать «спасибо». Суть ее заключалась в том, чтобы не пропустить ни одного случая, когда за что-то скажут «спасибо». Мне нравилось, когда меня благодарили. Если «спасибо» говорила я сама – это не считалось. День, когда мне не раз было сказано «спасибо», считался особенно удачным.

Мне было интересно наблюдать реакцию разных людей на мелкие услуги, за которые я могла услышать «спасибо». Уступить место в транспорте – самая неинтересная и почти ничего не стоящая, а потому почти машинально несущая тебе «спасибо» услуга. Были случаи куда интереснее и ценнее. Чем? Тем опытом, с которым связано серьезное «спасибо». Такое «спасибо» обычно говорили слепые. У нас неподалеку находилось отделение общества слепых, поэтому встретить слепого, предложить проводить, перевести через дорогу случалось довольно часто. Не помню, чтобы кто-то из них жаловался, раздражался, завидовал или спешил вылить на тебя все отрицательные эмоции. А уж им-то как тяжело! Чаще всего они охотно меня благодарили, старались казаться веселыми, интересовались какими-то текущими подробнос-тями, притом очень деликатно и ненавязчиво.

Иногда случались курьезы. Вот один из них. По дороге мне по-слышался металлический звук, на который я тут же повернула голову. Вижу связку ключей, которую выронил идущий впереди мужчина, доставая платок из кармана. Падая на асфальт, связка заявила о себе резким звуком, на который владелец ключей никак не отреагировал. Пришлось его догонять и с усилием добиваться, чтобы он снизошел на землю с неведомых высот своих мыслей. Он посмотрел, не понимая, чего от него хотят. Говорю: «Вы потеряли свои ключи» и протягиваю ему эту связку. Он полез в карман, убедился, что ключей там нет, и молча уставился на мою ладонь с его ключами. А я стою и жду, пока он сообразит, что надо взять ключи и идти дальше. Помолчали, постояли... Наконец, он взял их так, будто сейчас они взорвут весь мир, процедил «спасибо», все еще недоумевая, как его ключи оказались у меня, и пошел дальше.

Однажды какая-то бабуся забыла в трамвае зонтик, и я ей его отдала в последний момент перед закрытием дверей. Она стояла, улыбаясь и кланяясь, благодаря за него, пока трамвай не разделил нас окончательно. Много было разных случаев, теперь забытых. Никому про это я не рассказывала. Со временем собирать «спасибо» уже перестало казаться интересным, и я просто стала делать все что нужно, невзирая на то, скажут за это «спасибо» или нет, но был период, когда в голову взбрело такое желание. С чего бы? В детстве приходят странные мысли, но от этой никому вреда не было... и то ладно.

К батюшке

На девятом году жизни, когда я уже училась в школе, и тетушки убедились, что я умею молчать, не страдаю любопытством и могу вести себя в людях так, что никто не будет раздражен или недоволен, они стали рассказывать мне о своем духовном отце1. В этих рассказах, всегда коротких, по поводу конкретного дела, выступал таинственный ста-рец, – непременно прозорливец и чудотворец, чуть ли не все на свете способный сделать... Это он позаботился обо мне и благословил тетушек взять меня скорее от М.Г. Что же, – за это ему я благодарна, а все остальное... поживем и увидим. Увидеть я, конечно, не надеялась, считая это для себя невозможным, но страха и сверхпочтения почему-то тоже не испытывала. Не то чтобы я не верила рассказам тетушек, нет... но что-то в душе не воспринимало это и все.

И вдруг пришло известие, что батюшка благословил приехать к нему всем троим. К этому моменту готовились. Надо было чего-то привезти – время голодное, а там всегда люди, и всех кормят. Собственно, кормились вскладчину. Главное – наметить, что у него спросить. Это обсуждали тетушки, а мне не о чем спрашивать. Не мне же решать наши сложные житейские вопросы (а у нас все очень запутанно и болезненно) в девять лет?! Я ничего не собиралась говорить и ни о чем, собственно, не думала. Я знала, что батюшка живет в домике, куда лучше приезжать в потемках, чтобы соседи не видели. Ехать надо было сначала на электричке, а потом колесить какими-то переулками. Видимо, кто-то из тетушек уже бывал у батюшки, потому что шли мы уверенно, не беспокоясь и ни у кого ничего не спрашивая. Мне запомнилась тишина и сосредоточенность, с какой мы ехали к батюшке. Старались собраться с мыслями, чтобы не забыть, что сказать и спросить, поэтому шли молча.

Дело было зимой, помню шум сосен над головой, скрип снега под ногами и синие сумерки. Когда мы пришли, нас пригласили в комнатку, где стоял довольно большой стол и лавки вокруг. Здесь обедали, в этой же комнате ждали батюшку. Когда он был в силах, то выходил к столу и вместе с ним обедали все приехавшие.

Первое мое появление в его домике оказалось самым необычным, и потому особенно запомнилось. Когда батюшке сказали о нашем приезде, он вышел, благословил всех и стал выговаривать тетушкам за своеволие. Они расстроились, пытаясь объяснить, что приехали с разрешения м. Анисии. Батюшка недовольно добавил: «Матушка Анисия делает, что хочет, и вы за ней».

Расстроенные тетушки не знали, как им быть. Тогда батюшка смягчился: «Раз уж приехали, заходите». Я поняла, что произошло это из-за меня. Может быть, батюшка остерегался лишних разговоров (вдруг я кому-то расскажу в школе?), или его огорчали еще какие-то сомнения, только вышло так: тетушек он позвал в свою келью, где исповедовал всех, а я осталась в общей комнате. Никого в тот момент не было или все ушли на кухню – не помню.

Я одна горько плакала, прижавшись щекой к холодному стеклу. О чем?
О себе. Если уж батюшка не хочет со мной иметь дела, значит, ничего путного из меня, как христианки, не выйдет. О чем говорили с ним тетушки – не знаю, только, проводив их, батюшка позвал и меня. Что я ему говорила– не помню, но мгновенно исчезли все мои огорчения, саможаление, тревоги. В его келье, рядом с ним, ясно ощущался совсем иной мир, иная настро-енность, которая не просто удивила меня, а приоткрыла дверь в неведомое... Все в нем было иным – простым, ясным, очень спокойным и устойчивым.
Когда батюшка вышел к столу, откуда-то появились люди, и он при всем честном народе стал извиняться передо мной. За что? Я тогда об этом не думала. От всеобщего внимания за столом (такого они еще не видели!) мне хотелось сжаться в комок. Батюшка очень торжественно объявил, что берет меня в число своих духовных чад. Больше он уже никого не брал, хотя просились сами и просили за других. Батюшка говорил что стар, болен и скоро умрет. Все это было правдой. Он болел, был уже слепым, и к нему пускали все реже и реже.

Тут же я попросила его благословить меня приезжать с той и другой тетушкой. Батюшка благословил, и я успела несколько раз у него побывать. Потом батюшка более года уже почти никого не мог принимать, он болел и Великим постом, 10 марта 1949 года, скончался.

Его доброе, заботливое и серьезное отношение ко мне разделило его чад на два лагеря: одни искренне сочувствовали и по-доброму относились ко мне, другие резко неприязненно, даже не скрывая этого. Таких было меньше, но открытая досада на то, что батюшка ко мне хорошо относится, вынуждала меня всякий раз скрывать известие о письме, им присланном, благословении поехать к нему, любом знаке внимания. Это говорило, конечно, о том, что не у всех получалось бороться и побеждать недобрые движения души и учило быть осторожной, чтобы ничем не огорчать тех, кому так неприятно было даже просто видеть меня.

Комментарии

Комментарии не найдены ...
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
© LogoSlovo.ru 2000 - 2021, создание портала - Vinchi Group & MySites